Как известно, за Днем политзаключенного с лёгкой руки директора Правозащитного центра «Мемориал»* Елены Жемковой закрепился конкретный коммеморативный ритуал — акция «Возвращение имён». В недавно изданной книге «Мемориал. Отнятый дом» библиотекарь «Мемориала» Борис Беленкин пишет об истории создания акции. С 30 октября 1990 года — год, когда в Москве был установлен Соловецкий камень — «Мемориал» провёл первый митинг, подхвативший ежегодную серию голодовок среди тогдашних заключенных. Как и голодовки, массовые мероприятия стали ежегодными, с бессменным участием в них «Мемориала». Однако организация не смогла проводить акции, инициатором которых была, с 2004 года, когда «Мемориал» размежевался с Московским объединением репрессированных. Вот что Беленкин пишет о причине размежевания: «руководители Объединения репрессированных почувствовали, что власти страны стали все более и более прохладно и с подозрением относиться к мемориальской деятельности».

Но в 2007 году к Елене Жемковой пришла идея акции «Возвращение имён»: чтение людьми имён репрессированных в советские годы вне зависимости от того, касается ли это их лично, хотя участники акции вольны озвучивать и имена родственников. Центральное значение имеет огласка — символическое противостояние сокрытию расстрелов. Беленкин пишет об эмотивной стороне «Возвращения имён»: «Многие болезненно переживали как личную драму, если не успевали зачитать имена, а акция закончилась. А некоторые успевали так сродниться с именами на листочке, что, вернувшись домой, начинали проводить самостоятельный розыск, чтобы узнать побольше об этой жертве террора» — Марианна Хирш назвала бы это аффилиативной работой постпамяти (хотя этот концепт не избежал критики, см. Behrendt 2013). При этом пространство разговора о репрессиях не оказывается односторонней, не в последнюю очередь из-за специфической логики самого террора: «возвращаются» имена и репрессировавших, позже попавших под опалу. Николай Эппле указывает на уникальную возможность сформировать таким образом инклюзивную модель памяти, включающую в себя разные истории. Он осторожно сравнивает акцию с религиозным ритуалом, основной «догмат» которой — безусловная ценность человеческой жизни. 

С 2020 года власти Москвы отказывают «Мемориалу»* в согласовании акции, но её история продолжается с тем отличием, что она распадается на множество различных контекстов, живущих жизнью, не обязательно связанной с «Мемориалом»*: онлайн-контекст, контекст экскурсий «Мемориала»*, контекст Сада памяти Музея истории ГУЛАГа. С точки зрения исследователя интересно пронаблюдать, какие из этих форм окажутся наиболее жизнеспособными.

*Организация внесена в реестр «иностранных агентов» и ликвидирована Верховным судом РФ.


(Материал подготовлен А. Кибатовой - культурным антропологом и просто нашей волшебной коллегой)

27 января – две памяти. 

Что Вы вспоминаете в этот день? Наверное, большая часть припомнит школьную программу или важный для прабабушки день, и скажет – «27 января была снята блокада Ленинграда». Да, в 1944 году блокада была прорвана и снята, сегодня этот день входит в перечень Дней воинской славы России.  

Но годом позже – в 1945 году был освобождён Освенцим, а в 2005 году ООН назначил этот день «международным» днём памяти. Тем не менее, многие страны придерживаются собственного мемориального календаря:
🔹Словакия (9 сентября – принятие антиеврейских законов),
🔹Сербия (22 апреля),
🔹Румыния (9 октября),
🔹Литва (23 сентября – ликвидация Вильнюсского гетто),
🔹Израиль (27 нисана - восстание в Варшавском гетто). 

В России Холокосту приходится сложнее – день памяти определённой группы накладывается на дату, которая закреплена в большом национальном календаре и является частью нациообразующего события для России – ВОВ. Поэтому нашему гаранту государства приходится «чтить память» обоих событий – Шоа и снятия блокады.