Он пропускает сквозь пальцы длинные тёмные пряди — мягкие, как заморские шелка, уже отмытые от крови и грязи. Как освежающие воды, набранные в ладони, чтобы напиться после долгой дороги. Густой травяной запах становится сильнее, насыщеннее, головокружительнее.

А Кэйа сидит совсем неподвижно — только всегда прямая спина немного сгорблена под весом ответственности, перемешанной со случившимся. Его веки прикрыты, но Дилюк знает: не спит, хотя безумно хочет. Магия опустошает его, как чашу, оставляет только фарфоровую пустоту — хрупкую, но покрытую стальной и растрескавшейся бронёй.

Под ложечкой тянет. Дилюк сглатывает ком, вставший в горле, и аккуратно уводит массив волос вверх. Из морской глубины выглядывает сверкающее серебро — льётся выцветшими ручьями на руки, но больше не прячется обратно, так и оставаясь колыхаться на слабых волнах. Сожаление кусает, как оголодавший гуль, и вынуждает поджать губы — сожаление, что именно они, рыцари, делают это со всем ведьминым племенем. Со всеми, в чьих жилах плещется магия.

Дилюк оборачивает ленту вокруг высокого хвоста, а затем, уже готовый отойти, вдруг замирает, так и не позволив атласным змеям повиснуть вдоль прядей. Слишком блёкло. Не то.

Бант получается самую малость кривым, а Кэйа любопытно — сонно — приоткрывает один глаз. Молчит, выпитый клокочущим гневом и ядовитым горем. Дилюк кисло усмехается: пусть Кэйа сейчас совсем не обращает внимания на свой внешний вид, но такая малость, как его привычка и любовь к красоте, наверняка вызовет улыбку. Даже если самую крохотную и незаметную, но вызовет — Дилюк почему-то твёрдо в этом уверен.

Какая всё же дурная ведьма.