(Нет, это не пост километровый, это телеграм крошечный)

Очарованный поездкой в Японию, Барт занялся японским языком и каллиграфией, и еще вот написал «Империю знаков». Она выдержана в почти интимном духе записной книжки, чем напомнила мне его же Камеру люциду, аж захотелось перечитать и снова окунуться в молескиново-ломографический 2008-й, хотя тайминг не сходится — взяла вот книжку с полки и там год издания аж 2011, а это как будто совсем недавно (плак плак, если пользоваться лексиконом того времени).

Основной мотив бартовской Японии — жест, или черта (на бумаге, на лице, вообще) и пустотность, непривычное европейцу отсутствие центра («пустота — это форма, форма — это пустота»). Центр отсутствует и в самом тексте — это собрание зарисовок, впрочем, достаточно точных, штрихов, стремящихся к максимальной естественности (хочется сказать, как все японское, но это тоже ловушка — далеко не все). Барт пишет, ясное дело, про язык, про хокку, напоминающие ему снимки, когда забыли вставить пленку, про театр и поклоны, в общем, всякое такое, но еще очень трогательно про еду, палочки, пакеты и упаковку, совсем правда не пишет про посуду (напрасно!), зато прикрепляет много картинок и фотографий, подобранных им со вкусом.

Еще, кстати, схожая по тональности вещь — «Автопортрета в кабинете» Агамбена (там он тоже какой-то очень домашний и даже показывает нам дуракам крошечную фотку своего рабочего стола) — хорошо, что у них телег тогда не было, а то бы пар ушел в гудок и пришлось бы искать архивные посты, но и этого было бы лень. Книжка же довольно изящная и читается супер-быстро — что «Автопортрет», что «Империя».

В общем, пока количество скобочек в этом посте не превысило все мыслимые пределы (это я запросто), повешу небольшое размышление Барта о пакетах. Кстати, на работе один господин как-то раз попросил дать ему множество пакетов, из которых он сплел себе дождевик, потому как шел дождь. Пока он плел, дождь вроде бы закончился, но ведь могло еще капать с крыш и деревьев, так что все было не зря.

…Причем достоинство этой многослойно оболочки (пакет можно разворачивать бесконечно) именно в том, чтобы отсрочивать появление содержимого, которое часто оказывается совершенно незначительным, ибо в том и заключается особенность японского пакета, что ничтожность вещи несоразмерна роскоши упаковки: горстка сладостей, засахаренная фасолевая паста, какой-нибудь вульгарный «сувенир» (которыми, увы, богата Япония) обернуты с таким старанием, словно это драгоценности. В целом можно сказать, что дарится именно коробка, а не ее содержимое: толпы школьников в конце дня приносят своим родителям прекрасно упакованные свертки, наполненные непонятно чем, и выглядят так, словно бы они возвращались из дальних странствий, где все вместе предавались сладострастию обертывания. Таким образом, коробка играет роль знака: в качестве оболочки, ширмы, маски она равноценна тому содержимому, которое она скрывает, защищает и при этом обозначает.

(Ролан Барт, Империя знаков)

На страницах мне также встретился бесенёнок — у нас таких тоже выгуливают, еще и в камзолы наряжают.

Веревочная занавеска (нава-норэн). Правая часть ширмы. Китайская тушь на бумаге с аппликацией из золотых листьев. Начало периода Эдо, первая половина XVII века (158,6 х 90,3). Токио, коллекция Таки Хара (фото Х.-Д. Вебера, Кельн)

🍆 🍑

Анонимный автор (предположительно середина XVI века). Баклажаны и огурец (насу-ури). Живопись в стилистике Северной школы. Бумага, тушь (28,7 х 42,5). Цюрих, коллекция Хайнца Браша (фото Мориса Бабея / Artephot)

Сегодня допшикала пробирку фордовской rose de chine и до сих пор не понимаю, чем она вообще пахнет и нравится ли, но вещь определенно прикольная — желтый цветок на грани перезрелости и осыпания (кромка некоторых лепестков слегка окислилась), отяжелевший чуть, с горьким подтоном и при этом нюансами каких-то рыжих фруктов и белой глины. Усаживается, впрочем, в какую-то абстрактную медвяность, красивую, но как будто отстраненную.

Такой сегодня день — мороз и солнце — что хочется сделать 666 пшиков Суперстишеса, но можно только один, эх, опять люди всему мешают.

Любовь с первого взнюха — зоологистовский Sacred Scarab. То самое вино из хризантем и шелестящая альдегидами горькая зелень, как в лучших домах, и античной тягучести мёд, из которого нет-нет да и покажет овосковевший бок медленный и полный достоинства лепесток такого тучного жасмина, какой цвёл разве что во времена Бхагавадгиты и динозавров. Целый день думала, откуда так вкусно пахнет то тем, то сем, а оказалось, что от меня. Отливант, кстати, тут же потеряла и теперь мучаюсь.

Раньше конечно было лучше, все кругом полезное — и настойка на опиуме от всех болезней и табак, который еще ароматизировали редкими штуками типа мускуса. Пишут, табак помогал от простуды, малярии, ревматизма и плохого настроения, и нюх мол сразу как у собаки и глаз как у собаки, а китайцы в 18 веке вообще называли табак растением бессмертия, так что мне пожалуйста мускусный чапман, спасибо!

Еще забавно — в 1793 году первый британский посол в Китае лорд Джон Макартни замечает про нюхательный табак: «They also take snuff, mostly Brazil, but in small quantities, not in that beastly profusion which is often practised in England, even by some of our fine ladies” 🧐 Не в таких стало быть чудовищных количествах, как любит занюхать цвет наших дам, ищ)

А помните, в далеком-далеком жж родился богомерзкий жанр lytdybr, щедро приправленный нытьем и скукотищей? Так вот, сегодня снова идет мокрый снег с тяжелыми снежинками — они точно пьяницы на заплетающихся ножках, оседающие в постные какие-то сугробы. В кормушке размякла птичья еда. Чувствую себя немного кислым осликом, которого половина друзей забыла поздравить с др, ну и ладно конечно, но в этом году почему-то было обидно — хочется чувствовать юнити, но видимо все еще плотнее заползли в свои раковины, что даже забыли, как пользоваться календарем в айфоне.

Вчера ездила покупать джаз-бас мч — нужно было перепрыгивать трамвайные пути, скользить по ледяной дорожке, преодолевать продавца-викинга (кайф, они еще не вымерли), потом провалиться в лужу по щиколотки, таща гитару в коробке. Дома оказалось, что у нее не тот гриф, но никто ничего не мог поделать, потому что «ну мы не знаем как так вышло, они все такие». К тому же, сожитель все спалил и пришлось подарить ее не на нг, а вот прямо вчера, и это все равно что дать ребенку барабан — я теперь засыпаю под джаз-бас, просыпаюсь под него, завтракаю, ужинаю, скоро запомню всех живых и мёртвых басистов, короче, дай бог каждому. Дроч там кстати примерно такой же, как у нас с духами — неофиту с наскока не понятный («пахнет духами» 🗿) и гитары разумеется все абсолютно одинаковые. В следующий раз надеюсь подарю теорбу или архилютню — во-первых, мне такое по нраву, а во-вторых — очень хочется проехаться с ней в метро с двумя пересадками, в моей жизни мало впечатлений.

Сегодня весь день ем пиццу в одеяле и ста пшиках маллевской Une Rose, потому что да, я дурочка, ну и что)

Эх, опять какие-то книжки и флаконы

Не хочу ничего про новый год, вот вам лучше маленький сюрприз, спрятанный в конце альбома с Lachrimæ (Слезами) Джона Дауленда — английского композитора и лютниста 16-17 века. Если дослушать последнюю песню до конца и подождать немного, можно услышать, как уже современный французский лютнист Томас Данфорд, познавший кстати лютню в 9 лет, робко и таинственно исполняет Hurt, трогательно путая слова. На лютне) Те, кто почему-то не прется по музыке Возрождения, могут включить с 5:30.

А тут весь альбом на эпл мюзик.

В целом, больше никакого новогоднего высказывания у меня нет.

https://youtu.be/qpwOzoNgYng