Выйдя из печати осенью 1955 года, «Лолита» поначалу не привлекла к себе особого внимания — до тех пор, пока вокруг неё не разгорелся скандал в английской прессе. Один из экземпляров романа, привезённый из Франции туристами наряду с другой литературной продукцией «Олимпии-пресс», попался на глаза Грэму Грину. Прочитав роман, Грин рекомендовал его английским читателям как лучшую книгу 1955 года, после чего редактор газеты Sunday Express Джон Гордон обрушился на роман с гневной критикой: «Без сомнения, это грязнейшая книжонка из всех, что мне доводилось читать. Это отъявленная и неприкрытая порнография. Её главный герой — извращенец, имеющий склонность развращать, как он их называет, „нимфеток“. Это, как он объясняет, девочки в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет. Вся эта книга посвящена откровенному, бесстыдному и вопиюще омерзительному описанию его похождений и побед. Книжка вышла во Франции. Всякий, кто осмелился бы напечатать или продать её в нашей стране, несомненно, отправился бы за решётку».

Завязавшаяся полемика вскоре перекинулась на страницы американской периодики, вызвав там настоящую газетно-журнальную бурю. Между тем, во Франции, наряду с другой англоязычной продукцией «Олимпии-пресс», парижское издание «Лолиты» было арестовано по просьбе министра внутренних дел Великобритании, где набоковский роман, в свою очередь, попал в пекло парламентских дебатов о новом цензурном законе. Благодаря этим обстоятельствам «чистое и аскетически строгое создание» Набокова получило скандальную известность и было обречено на успех у самой широкой читательской аудитории. Первое американское издание романа разошлось стремительно. Сделавшись мировым бестселлером, роман «Лолита» обогатил своего создателя (только за права на его экранизацию он получил от компании «Харрис-Кубрик-Пикчер» 150 000 долларов) и превратил «незаметнейшего писателя с непроизносимым именем» (как шутливо аттестовал себя сам Набоков в интервью 1964 года) во всемирно известного автора.

Немногочисленные отрицательные отзывы — в них довольно безапелляционно говорилось об «атрофии нравственного чувства» автора — были заглушены дружным хором со стороны подавляющего большинства рецензентов, воспринявших «Лолиту» как образец «в высшей степени живой, образной и прекрасной английской прозы». Писательская репутация Набокова выросла настолько, что уже в июне 1958 года Конрад Бреннер, рецензент из журнала The New Republic, с полным основанием утверждал: «Владимир Набоков — художник первого ряда, писатель, принадлежащий великой традиции. Он никогда не получит Пулитцеровскую или Нобелевскую премии, но тем не менее „Лолита“ — вероятно, лучшее художественное произведение, вышедшее в этой стране <…> со времён фолкнеровского взрыва в тридцатых годах. Он, по всей вероятности, наиболее значительный из ныне живущих писателей этой страны. Он, да поможет ему Бог, уже классик».

«„Лолита“ — патетическая книга, рассказывающая о печальной судьбе ребёнка: вполне обыкновенной маленькой девочки, захваченной отвратительным и бессердечным человеком. Но из всех моих книг больше всего я люблю именно „Лолиту“»

«Критики не поняли, что „Лолита“ в глубине своей произведение нежное, по-своему пронизанное добротой. В конце Гумберт догадывается, что разрушил лолитино детство, и поэтому страдает. Это роман, вызывающий сострадание… Гумберт перепутал патологию любви с человеческой любовью и мучится угрызениями совести. И тогда-то понимает, почему пишет книгу»

«Если бы у меня была дочь, то я сделал бы Гумберта педерастом. …Сначала я написал небольшой рассказ на эту же тему. Главного героя звали Артуром. Они путешествовали через всю Францию. Но я не опубликовал ту вещь. Девочка была неживой. Она едва говорила. Постепенно я смог придать ей подобие жизни. Однажды, взяв рукопись, я уже направился к мусоросжигалке, но Вера сказала: „Подожди немного“. И я послушно вернулся к работе. <…> Но труднее всего было заставить себя… Вы же видите, я нормальный человек. Я заходил в школы под предлогом устроить туда свою дочь. У нас же нет дочери. Для Лолиты я брал у одной маленькой девочки, заходившей в гости к Дмитрию, руку, а у другой — коленную чашечку»