Яков Векслер
У этого 75-летнего мужчины два имени — Яков Векслер и Ромуальд Вишкинель. Иногда он носит кипу, иногда — сутану. По субботам ходит в синагогу, а в воскресенье причащается дома. Катастрофы Яков не помнит, но она изменила его судьбу и заставила половину жизни сомневаться в своей идентичности.
Рассказ Якова начинается со слов «скорее всего»: «Я родился, скорее всего, 28 февраля 1943 года». Родного литовского города Швенчаны он не помнит. Его воспоминания начинаются в польском городе Пасленке, куда семья Вашкинель переехала в 1946 году. Там в четыре года Яков впервые услышал в свой адрес «жид».
В школе он периодически сталкивался с антисемитскими оскорблениями. Черноволосый и кудрявый, Яков не был похож ни на кого из родственников. В пятом классе, крутясь перед зеркалом и выискивая отцовские черты, он с отчаянием крикнул маме: «Если я еврей, то увидите, что я с собой сделаю!». Мать, как и раньше, ушла от обсуждения этой темы.
В последний год учёбы Яков решил идти в духовную семинарию. Родители не обрадовались его решению, хотя были очень религиозными людьми. Но Яков все равно отправился в семинарию и через несколько лет стал ксендзом. В первый год учёбы умер его отец.
После рукоположения Яков стал сначала студентом, а потом преподавателем Люблинского католического университета. В 32 года он вновь стал жить со своей матерью, теперь в Люблине. Тогда он уже часто задумывался о своём возможном еврействе, но в разговорах мать уходила от этой темы, а Яков не знал, как спросить: вдруг мать была изнасилована во время войны?
Правда открылась ему только в 1978 году. За ужином, когда он спросил мать, знала ли она евреев в Швенчанах, та заплакала и поддалась его уговорам рассказать правду. Перед ликвидацией гетто в Швенчанах к ней пришла женщина с двухмесячным ребёнком. Она умолила спасти еврейского мальчика во имя Христоса, в которого верила семья Вишкинель, а её последним аргументом была фраза: «Когда он вырастет, вы увидите, он станет ксендзом, он будет учить людей…».
Когда Яков узнал правду о своём происхождении, он долго ещё не мог напасть на след своих родителей. Но в 1989 году еврейская община из Швенчан в Израиле помогла ему узнать их имена — Якуб Векслер и Батия Вайсконьска. Когда Яков увидел фотографию матери, он наконец впервые в жизни встретил, пусть и на фотографии, человека, похожего на него.
Оказалось, что в Израиле живут брат и сестра его еврейского отца. Когда Яков прилетел к ним в гости, в аэропорту на него набросился пожилой мужчина, сразу узнав его. Как? «Да ты ходишь как твой папа!».
В 2006 году Яков переехал в Израиль. Теперь он работает в архиве Яд Вашема и каждый обеденный перерыв ходит молиться в сад праведников народов мира, где на стене выбиты имена его польских родителей — Петра и Эмилии Вишкинель.
У этого 75-летнего мужчины два имени — Яков Векслер и Ромуальд Вишкинель. Иногда он носит кипу, иногда — сутану. По субботам ходит в синагогу, а в воскресенье причащается дома. Катастрофы Яков не помнит, но она изменила его судьбу и заставила половину жизни сомневаться в своей идентичности.
Рассказ Якова начинается со слов «скорее всего»: «Я родился, скорее всего, 28 февраля 1943 года». Родного литовского города Швенчаны он не помнит. Его воспоминания начинаются в польском городе Пасленке, куда семья Вашкинель переехала в 1946 году. Там в четыре года Яков впервые услышал в свой адрес «жид».
В школе он периодически сталкивался с антисемитскими оскорблениями. Черноволосый и кудрявый, Яков не был похож ни на кого из родственников. В пятом классе, крутясь перед зеркалом и выискивая отцовские черты, он с отчаянием крикнул маме: «Если я еврей, то увидите, что я с собой сделаю!». Мать, как и раньше, ушла от обсуждения этой темы.
В последний год учёбы Яков решил идти в духовную семинарию. Родители не обрадовались его решению, хотя были очень религиозными людьми. Но Яков все равно отправился в семинарию и через несколько лет стал ксендзом. В первый год учёбы умер его отец.
После рукоположения Яков стал сначала студентом, а потом преподавателем Люблинского католического университета. В 32 года он вновь стал жить со своей матерью, теперь в Люблине. Тогда он уже часто задумывался о своём возможном еврействе, но в разговорах мать уходила от этой темы, а Яков не знал, как спросить: вдруг мать была изнасилована во время войны?
Правда открылась ему только в 1978 году. За ужином, когда он спросил мать, знала ли она евреев в Швенчанах, та заплакала и поддалась его уговорам рассказать правду. Перед ликвидацией гетто в Швенчанах к ней пришла женщина с двухмесячным ребёнком. Она умолила спасти еврейского мальчика во имя Христоса, в которого верила семья Вишкинель, а её последним аргументом была фраза: «Когда он вырастет, вы увидите, он станет ксендзом, он будет учить людей…».
Когда Яков узнал правду о своём происхождении, он долго ещё не мог напасть на след своих родителей. Но в 1989 году еврейская община из Швенчан в Израиле помогла ему узнать их имена — Якуб Векслер и Батия Вайсконьска. Когда Яков увидел фотографию матери, он наконец впервые в жизни встретил, пусть и на фотографии, человека, похожего на него.
Оказалось, что в Израиле живут брат и сестра его еврейского отца. Когда Яков прилетел к ним в гости, в аэропорту на него набросился пожилой мужчина, сразу узнав его. Как? «Да ты ходишь как твой папа!».
В 2006 году Яков переехал в Израиль. Теперь он работает в архиве Яд Вашема и каждый обеденный перерыв ходит молиться в сад праведников народов мира, где на стене выбиты имена его польских родителей — Петра и Эмилии Вишкинель.
Эта картина висит в Яд Вашеме наравне с документальными свидетельствами Катастрофы. Она очень точно передаёт ощущение евреев в военной Европе — податься некуда, на всём земном шаре никто не ждёт, а на пути кружат только стервятники. В канале «Лагерь каждый день» рассказана история автора работы, не пережившего Холокост https://news.1rj.ru/str/gulag_daily/43 Сам канал рекомендую всем, кто интересуется не только нацистскими, но и советскими преступлениями.
Telegram
Лагерь каждый день
Помнится, я обещала, что здесь будет не только про ГУЛАГ и советские лагеря, потому что я еще много читаю, смотрю и даже иногда пишу про Холокост. Недавно я увидела вот эту картину Феликса Нуссбаума, и по-моему, это очень ясный и эмоциональный ответ на частый…
Многие узники лагерей поначалу воспринимали свою депортацию как благо — казалось, что условий хуже жизни в гетто или в плену быть не может. Вот как вспоминает прибытие в Собибор выживший Семён Розенфельд:
«Мы прошли мимо каких-то ворот и среди бараков нас посадили на землю. И мы сидели там — это ж было восемь часов утра — сидели до двух или трёх часов. Видим, ходят лагерники, одеты чисто, морды неплохие. Думаем, что мы попали в рай. К нам никто не подходил. Даже боялись смотреть в нашу сторону. Нас было человек 80.
А потом, часа в два, видим — идут трое. Двое несут бак, третий в белой наволочке что-то. Они пришли, дали нам по черпаку кофе, по куску хлеба. Это грамм 150. Мы поели и спрашиваем: ”А где наши товарищи, которые приехали в нашем эшелоне?”. Один посмотрел вот в эту сторону, и там начал идти дым. Он говорит: ”Вот ваши товарищи... Вот эти вот... Дым видите? Вот это ваши товарищи“.
Это же эшелон целый, 20 вагонов, по 100 человек в вагоне! Вот тогда мы поняли, куда мы попали».
Позднее Семён стал участником восстания в Собиборе. О его жизни и борьбе недавно вышел документальный фильм «Фаталист». Мы покажем его в среду, 11 апреля, в 20.00 в московском Мойше Хаусе. Приходите! Я смотрела фильм раз десять, помогая с субтитрами, и рассказом Семёна проникалась каждый раз.
«Мы прошли мимо каких-то ворот и среди бараков нас посадили на землю. И мы сидели там — это ж было восемь часов утра — сидели до двух или трёх часов. Видим, ходят лагерники, одеты чисто, морды неплохие. Думаем, что мы попали в рай. К нам никто не подходил. Даже боялись смотреть в нашу сторону. Нас было человек 80.
А потом, часа в два, видим — идут трое. Двое несут бак, третий в белой наволочке что-то. Они пришли, дали нам по черпаку кофе, по куску хлеба. Это грамм 150. Мы поели и спрашиваем: ”А где наши товарищи, которые приехали в нашем эшелоне?”. Один посмотрел вот в эту сторону, и там начал идти дым. Он говорит: ”Вот ваши товарищи... Вот эти вот... Дым видите? Вот это ваши товарищи“.
Это же эшелон целый, 20 вагонов, по 100 человек в вагоне! Вот тогда мы поняли, куда мы попали».
Позднее Семён стал участником восстания в Собиборе. О его жизни и борьбе недавно вышел документальный фильм «Фаталист». Мы покажем его в среду, 11 апреля, в 20.00 в московском Мойше Хаусе. Приходите! Я смотрела фильм раз десять, помогая с субтитрами, и рассказом Семёна проникалась каждый раз.
Свидания с любовницей в нескольких метрах от убежища, где скрывались евреи. Секс в обмен на спасение. Внебрачные дети подпольщиков. Я слышала не одну такую историю, но в официальных рассказах и памятных речах эти детали обходят стороной.
С одной стороны, это действительно личные подробности и не нам решать, рассказывать о них или нет. По сути, они мало что меняют: праведник народов мира не станет меньше праведником от того, что изменял жене в том же помещении, где спасал евреев; переживший Холокост не станет недостойным от того, что выживал всеми доступными способами.
С другой стороны, такие эпизоды лучше всего показывают, что жизнь не замирает никогда. Они, а не вылизанные истории о героизме и спасении, дают возможность ощутить, что катастрофа произошла с чувствующими, дышащими, живыми людьми; что шесть миллионов погибших — не безликая масса.
Не надо бояться жизни — ни в прошлом, ни в настоящем. Не надо одёргивать детей, бегающих по мемориалу, и надевать скорбное лицо рядом с перечнями имён. Сегодня в Израиле день Катастрофы — давайте помнить жертв живыми и не застывать самим.
С одной стороны, это действительно личные подробности и не нам решать, рассказывать о них или нет. По сути, они мало что меняют: праведник народов мира не станет меньше праведником от того, что изменял жене в том же помещении, где спасал евреев; переживший Холокост не станет недостойным от того, что выживал всеми доступными способами.
С другой стороны, такие эпизоды лучше всего показывают, что жизнь не замирает никогда. Они, а не вылизанные истории о героизме и спасении, дают возможность ощутить, что катастрофа произошла с чувствующими, дышащими, живыми людьми; что шесть миллионов погибших — не безликая масса.
Не надо бояться жизни — ни в прошлом, ни в настоящем. Не надо одёргивать детей, бегающих по мемориалу, и надевать скорбное лицо рядом с перечнями имён. Сегодня в Израиле день Катастрофы — давайте помнить жертв живыми и не застывать самим.
А это запись из концлагеря Берген-Бельзен — спустя пять дней после освобождения, встречая шаббат, выжившие поют Атикву.
Пётр Гинц
За несколько лет до того, как появились первые фотографии из космоса, подросток в бараке лагеря Терезин набросал карандашный рисунок — кратеры, темнота, светлый шар с континентами. Так увидит мир человек с Луны, думал Пётр Гинц, полёт воображения которого не могли остановить суровые условия жизни.
В Терезине он оказался в 14 лет — во столько, согласно Нюрнбергским законам, высылали детей смешанного происхождения. Пётр родился в семье еврея и чешки, вырос в Праге вместе с младшей сестрой и считался очень одарённым ребёнком. Он говорил на эсперанто, изучением которого увлекались родители, рисовал, изучал естественные науки и писал романы, вдохновляясь творчеством Жюля Верна.
Свои занятия Пётр продолжил и в лагере, надеясь, что покинет это место и сможет принести пользу обществу. Помимо работы в лагерной мастерской, он умудрялся сохранять силы на то, чтобы рисовать карты, составлять словарь чешского и эсперанто и вести дневник, для важных записей в котором придумал секретный алфавит. В письмах родителям он просил прислать книгу по социологии наравне с каплями от кашля для бабушки, тоже оказавшейся в лагере.
Более того, Пётр стал главным редактором секретного журнала, выпускаемого мальчиками из его барака. Его очерки о жизни в лагере и зарисовки постоянно появлялись на страницах издания, которое переписывали от руки и распространяли по Терезину.
Летом 1944 года, после двух лет в лагере, в лагере оказалась и его сестра Ева. Пётр заботился о ней три месяца — пока не пришла его очередь отправиться в Аушвиц. Сразу после прибытия его убили в газовой камере. Ему было 16 лет. Как бы он развил свои таланты? Чего бы мог достичь? Был ли бы просто счастлив? Мы никогда не узнаем.
Копию рисунка с лунным пейзажем взял в космос израильский космонавт Илан Рамон, погибший при возвращении на Землю. В связи с трагедией говорили и об истории Петра Гинца — так удивительным образом нашлись его дневники, спрятанные в одном из пражских домов выжившими родителями мальчика. А в этом году лунный пейзаж вновь оказался на орбите — теперь благодаря американскому космонавту.
За несколько лет до того, как появились первые фотографии из космоса, подросток в бараке лагеря Терезин набросал карандашный рисунок — кратеры, темнота, светлый шар с континентами. Так увидит мир человек с Луны, думал Пётр Гинц, полёт воображения которого не могли остановить суровые условия жизни.
В Терезине он оказался в 14 лет — во столько, согласно Нюрнбергским законам, высылали детей смешанного происхождения. Пётр родился в семье еврея и чешки, вырос в Праге вместе с младшей сестрой и считался очень одарённым ребёнком. Он говорил на эсперанто, изучением которого увлекались родители, рисовал, изучал естественные науки и писал романы, вдохновляясь творчеством Жюля Верна.
Свои занятия Пётр продолжил и в лагере, надеясь, что покинет это место и сможет принести пользу обществу. Помимо работы в лагерной мастерской, он умудрялся сохранять силы на то, чтобы рисовать карты, составлять словарь чешского и эсперанто и вести дневник, для важных записей в котором придумал секретный алфавит. В письмах родителям он просил прислать книгу по социологии наравне с каплями от кашля для бабушки, тоже оказавшейся в лагере.
Более того, Пётр стал главным редактором секретного журнала, выпускаемого мальчиками из его барака. Его очерки о жизни в лагере и зарисовки постоянно появлялись на страницах издания, которое переписывали от руки и распространяли по Терезину.
Летом 1944 года, после двух лет в лагере, в лагере оказалась и его сестра Ева. Пётр заботился о ней три месяца — пока не пришла его очередь отправиться в Аушвиц. Сразу после прибытия его убили в газовой камере. Ему было 16 лет. Как бы он развил свои таланты? Чего бы мог достичь? Был ли бы просто счастлив? Мы никогда не узнаем.
Копию рисунка с лунным пейзажем взял в космос израильский космонавт Илан Рамон, погибший при возвращении на Землю. В связи с трагедией говорили и об истории Петра Гинца — так удивительным образом нашлись его дневники, спрятанные в одном из пражских домов выжившими родителями мальчика. А в этом году лунный пейзаж вновь оказался на орбите — теперь благодаря американскому космонавту.
💔6🙏2❤1
В этот раз тоже про юмор, только уже других времён. Однажды венгерская еврейка Юдит Ауфричтиг узница концлагеря Равенсбрюк, почувствовала себя настолько плохо, что не смогла прийти на ежедневную раздачу хлеба. Подруга принесла ей крошечный кусок вместе с запиской, которой попыталась поднять настроение больной:
«Дорогая, мне очень жаль, что мы не провели этот день вместе в нашем любимом зале и не насладились нашими любимыми блюдами.
Чтобы ты могла получить хотя бы духовное наслаждение от еды, я расскажу тебе, что было в меню.
Завтрак: Завтрак по-карлсбадски — яйца, масло, сыр, хлеб.
Бранч: В 10 часов нам подали йогурт, лангус [зажаренный пирог на дрожжевом тесте] и редис.
Ланч: Картофельный суп со сметаной и лавровыми листьями, спаржа в сметане и хлебные крошки. Глазунья и говядина в томатном соусе с макаронами. Запечённое яблоко в ванильном соусе.
Полдник: Шоколадное молоко со взбитыми сливками и яичным хлебом с миндалём и «гнездо шершня» [пирог].
Ужин: Мозги, жареный картофель с луком, салат с зелёным луком, печенья и чёрный кофе, фрукты.
Мы с Кларой накинулись на еду и съели всё, кроме маленького кусочка хлеба, который мы сохранили для тебя».
Как и в любой шутке, связанной с катастрофой, без горечи не обойтись: в 1944 году, когда Юдит была в концлагере, норма потребления составляла 200 грамм хлеба в день. К концу войны она снизилась до 150 грамм.
«Дорогая, мне очень жаль, что мы не провели этот день вместе в нашем любимом зале и не насладились нашими любимыми блюдами.
Чтобы ты могла получить хотя бы духовное наслаждение от еды, я расскажу тебе, что было в меню.
Завтрак: Завтрак по-карлсбадски — яйца, масло, сыр, хлеб.
Бранч: В 10 часов нам подали йогурт, лангус [зажаренный пирог на дрожжевом тесте] и редис.
Ланч: Картофельный суп со сметаной и лавровыми листьями, спаржа в сметане и хлебные крошки. Глазунья и говядина в томатном соусе с макаронами. Запечённое яблоко в ванильном соусе.
Полдник: Шоколадное молоко со взбитыми сливками и яичным хлебом с миндалём и «гнездо шершня» [пирог].
Ужин: Мозги, жареный картофель с луком, салат с зелёным луком, печенья и чёрный кофе, фрукты.
Мы с Кларой накинулись на еду и съели всё, кроме маленького кусочка хлеба, который мы сохранили для тебя».
Как и в любой шутке, связанной с катастрофой, без горечи не обойтись: в 1944 году, когда Юдит была в концлагере, норма потребления составляла 200 грамм хлеба в день. К концу войны она снизилась до 150 грамм.
«Мой единственный, мой дорогой, мы оторваны ото всего и ждём темноты».
Так начинается последнее письмо Вильмы, чешской еврейки, оказавшейся со своей семьёй в Аушвице в 1943 году. Обычно я пишу о людях, о жизни которых известны хоть какие-то подробности, но тут их мало: талантливый музыкант, жена врача Курта Грунвалда, мать двоих сыновей — Джона и Миши (впоследствии Фрэнка). Тем не менее письмо Вильмы к мужу лучше скупых деталей даёт понять, каким человеком она была.
«Мы думали над возможностью спрятаться, но решили, что это безнадёжно. Знаменитые грузовики уже здесь и мы ждём, когда всё закончится. Я абсолютно спокойна».
Перед войной Вильма жила в Праге, воспитывая детей — по воспоминаниям Фрэнка Грунвалда, она учила их безусловно уважать других людей. Семья не была религиозной. С ужесточением антиеврейской риторики Грунвалды пытались эмигрировать в США к брату Вильмы. Однако разрешения не получили и в 1942 году были отправлены в Терезиенштадт. Там они выживали полтора года, пока семью не депортировали в Аушвиц.
«Мой единственный и дорогой, не вини себя за то, что случилось, это была наша судьба. Мы сделали, что могли».
Несколько месяцев Грунвалды жили вместе в семейном лагере, однако вскоре семью разделили — Курта и младшего сына перевели в общие бараки. В июле 1944 года в лагере провели очередную селекцию — и старшего Джона, мальчика с одной ногой короче другой, отправили налево. Это значило смерть. Туда же отправили и его 11-летнего брата, однако в последний момент его, обладателя арийской внешности, спас охранник. Вильма получила распределение направо, но отправилась вслед за старшим сыном, не в силах оставить его умирать одного. Ей было 39 лет, Джону — 16.
«Будь здоров и помни мои слова о том, что время лечит — если не полностью, то хотя бы частично. Позаботься о нашем золотом мальчике и не избалуй его своей любовью».
В последние минуты перед уничтожением она набросала письмо и сунула его охраннику прямо перед входом в газовую камеру. «Моя мать очень хорошо понимала людей. Наверное, она почувствовала в нём сострадание», — говорил сын Вильмы. Охранник действительно доставил записку её мужу, работавшему врачом.
Отец и сын воссоединились после освобождения Аушвица, и тогда Миша-Фрэнк узнал о письме. Однако он не читал его больше 20 лет и даже избегал смотреть на него — боялся. Десять предложений, нацарапанных карандашом на клочке бумаги, он прочёл только после смерти отца.
«Будьте здоровы оба, мои дорогие. Я буду думать о тебе и о Мише. Пусть у вас будет сказочная жизнь, а нам пора садиться в грузовики.
Во веки веков, Вильма».
Так начинается последнее письмо Вильмы, чешской еврейки, оказавшейся со своей семьёй в Аушвице в 1943 году. Обычно я пишу о людях, о жизни которых известны хоть какие-то подробности, но тут их мало: талантливый музыкант, жена врача Курта Грунвалда, мать двоих сыновей — Джона и Миши (впоследствии Фрэнка). Тем не менее письмо Вильмы к мужу лучше скупых деталей даёт понять, каким человеком она была.
«Мы думали над возможностью спрятаться, но решили, что это безнадёжно. Знаменитые грузовики уже здесь и мы ждём, когда всё закончится. Я абсолютно спокойна».
Перед войной Вильма жила в Праге, воспитывая детей — по воспоминаниям Фрэнка Грунвалда, она учила их безусловно уважать других людей. Семья не была религиозной. С ужесточением антиеврейской риторики Грунвалды пытались эмигрировать в США к брату Вильмы. Однако разрешения не получили и в 1942 году были отправлены в Терезиенштадт. Там они выживали полтора года, пока семью не депортировали в Аушвиц.
«Мой единственный и дорогой, не вини себя за то, что случилось, это была наша судьба. Мы сделали, что могли».
Несколько месяцев Грунвалды жили вместе в семейном лагере, однако вскоре семью разделили — Курта и младшего сына перевели в общие бараки. В июле 1944 года в лагере провели очередную селекцию — и старшего Джона, мальчика с одной ногой короче другой, отправили налево. Это значило смерть. Туда же отправили и его 11-летнего брата, однако в последний момент его, обладателя арийской внешности, спас охранник. Вильма получила распределение направо, но отправилась вслед за старшим сыном, не в силах оставить его умирать одного. Ей было 39 лет, Джону — 16.
«Будь здоров и помни мои слова о том, что время лечит — если не полностью, то хотя бы частично. Позаботься о нашем золотом мальчике и не избалуй его своей любовью».
В последние минуты перед уничтожением она набросала письмо и сунула его охраннику прямо перед входом в газовую камеру. «Моя мать очень хорошо понимала людей. Наверное, она почувствовала в нём сострадание», — говорил сын Вильмы. Охранник действительно доставил записку её мужу, работавшему врачом.
Отец и сын воссоединились после освобождения Аушвица, и тогда Миша-Фрэнк узнал о письме. Однако он не читал его больше 20 лет и даже избегал смотреть на него — боялся. Десять предложений, нацарапанных карандашом на клочке бумаги, он прочёл только после смерти отца.
«Будьте здоровы оба, мои дорогие. Я буду думать о тебе и о Мише. Пусть у вас будет сказочная жизнь, а нам пора садиться в грузовики.
Во веки веков, Вильма».
Можно ещё добавить в тест вопрос «Сколько евреев было уничтожено во время Холокоста?». Ответы: 6 млн; они убили себя сами; это выдумка.
Вообще я за разные способы привлечения внимания к проблемам, но если это несёт какой-то смысл. Спорные проекты вроде известного Yolocaust побуждают интересоваться, обсуждать и прорабатывать травму. А тут кто-то просто задействовал привычную механику, не задумавшись о соответствии темы.
Вообще я за разные способы привлечения внимания к проблемам, но если это несёт какой-то смысл. Спорные проекты вроде известного Yolocaust побуждают интересоваться, обсуждать и прорабатывать травму. А тут кто-то просто задействовал привычную механику, не задумавшись о соответствии темы.