То, что Дионис является богом, я считаю ошибкой... Он демон, многогранный титан.
Юнгер «Проблема Алладина»
Хвост кота — словно посох Пана,
Вьётся лозой, кланяясь зорям,
В это окно за окном стеклянным
Вижу —
Юнгер глядит в Средиземное море.
Бледный на Волге стоит Ярославль,
Тёмный хватаю за талию Гиннесс,
Против окна — отголоски пана,
Я отпиваю, кусаю гирос.
Словно с гонцом из других столетий
Мерюсь объёмом желудка в «Брюсселе»,
Я перепил, кого в зеркале встретил,
Мы кончили поздно, совсем не ели.
То ли Москва, то ли рю Парижа,
Питер ли, Нижний, Марсель или Решма —
Фляга моя извергает ближнего —
Бог: по ошибке, демон: конечно.
27.02.24
#хорстпоэзия
Юнгер «Проблема Алладина»
Хвост кота — словно посох Пана,
Вьётся лозой, кланяясь зорям,
В это окно за окном стеклянным
Вижу —
Юнгер глядит в Средиземное море.
Бледный на Волге стоит Ярославль,
Тёмный хватаю за талию Гиннесс,
Против окна — отголоски пана,
Я отпиваю, кусаю гирос.
Словно с гонцом из других столетий
Мерюсь объёмом желудка в «Брюсселе»,
Я перепил, кого в зеркале встретил,
Мы кончили поздно, совсем не ели.
То ли Москва, то ли рю Парижа,
Питер ли, Нижний, Марсель или Решма —
Фляга моя извергает ближнего —
Бог: по ошибке, демон: конечно.
27.02.24
#хорстпоэзия
В начальной школе мне рассказывали, что русский мат произошёл от монгольских слов. Это были обычные монгольские или татарские слова, значащие вполне безобидные вещи типа «ветер» или «поле», но из-за ненависти русских к захватчикам, слова обрели неприличный смысл.
На самом деле всё это, конечно, чепуха и результат «самого-лучшего-в-мире» советского образования в доинтернетную эпоху. Матюки имеют глубокие корни в славянских языках. Потому, собственно, не вызывает вопросов классическое «bobr kurwa, ja pierdolie, jake bydlo jebane» — нам всё понятно.Сорян, не шарю в польской діа́критике.
Однако есть в русском пласт сниженной лексики, пришедший почти полностью из другого языка. И это воровская феня.
В реальности, большинство специфических слов, относящихся к криминальному жаргону, образовалось в среде еврейских арестантов. Причём «слава» части евреев в начале ХХ века была ничуть не лучше нынешних узбеков или кавказцев. Т.е. уголовные статьи + влечение «б-гоизбrанных» к революционному левачеству вкупе с работающими судами без оглядки на диаспоральную принадлежность и дали нам такие слова, как кент, пацан, шалава и проч., сегодня уже порядком вышедшие из тюремных границ в просторечный/сниженный русский язык.
Поэтому если вы захотите стать магистром ауешных движений, помните, что ваш лексикон придумали жиды. В школе этого, конечно, не расскажут.
На самом деле всё это, конечно, чепуха и результат «самого-лучшего-в-мире» советского образования в доинтернетную эпоху. Матюки имеют глубокие корни в славянских языках. Потому, собственно, не вызывает вопросов классическое «bobr kurwa, ja pierdolie, jake bydlo jebane» — нам всё понятно.
Однако есть в русском пласт сниженной лексики, пришедший почти полностью из другого языка. И это воровская феня.
В реальности, большинство специфических слов, относящихся к криминальному жаргону, образовалось в среде еврейских арестантов. Причём «слава» части евреев в начале ХХ века была ничуть не лучше нынешних узбеков или кавказцев. Т.е. уголовные статьи + влечение «б-гоизбrанных» к революционному левачеству вкупе с работающими судами без оглядки на диаспоральную принадлежность и дали нам такие слова, как кент, пацан, шалава и проч., сегодня уже порядком вышедшие из тюремных границ в просторечный/сниженный русский язык.
Поэтому если вы захотите стать магистром ауешных движений, помните, что ваш лексикон придумали жиды. В школе этого, конечно, не расскажут.
— Вы совсем не любуетесь видом, — иногда выкрикивала я, по-настоящему расстроенная.
После моих слов он на миг поднимал голову, с чистой совестью любовался видом, но вскоре его взгляд снова возвращался к земле, где бурлила жизнь и прятались настоящие богатства — насекомые доселе неизвестного ученым вида. Он верил, что однажды ему повезёт и энтомологи назовут новое открытие в его честь. Так, с гордостью сказал мне Юнгер, он навсегда запечатлит своё имя в истории.
— А я думала, об этом позаботится литература, — сказала ему я.
— Литература... — он разочарованно помотал головой. — Вы не хуже меня знаете, что мода в этой области скоротечна: писатель, получивший признание в течение жизни, может быстро кануть в забытье после смерти, тогда как имя насекомого останется неизменным, что бы не случилось.
— Что ж, выходит, что Вы вступите в бессмертие на спине жука.
— Знаете, что для меня мои произведения? Что-то вроде обрезков ногтей, которые отделяются от меня и интерес к которым я тут же утрачиваю.
«Тень Юнгера», Банин
#хорстперевод
После моих слов он на миг поднимал голову, с чистой совестью любовался видом, но вскоре его взгляд снова возвращался к земле, где бурлила жизнь и прятались настоящие богатства — насекомые доселе неизвестного ученым вида. Он верил, что однажды ему повезёт и энтомологи назовут новое открытие в его честь. Так, с гордостью сказал мне Юнгер, он навсегда запечатлит своё имя в истории.
— А я думала, об этом позаботится литература, — сказала ему я.
— Литература... — он разочарованно помотал головой. — Вы не хуже меня знаете, что мода в этой области скоротечна: писатель, получивший признание в течение жизни, может быстро кануть в забытье после смерти, тогда как имя насекомого останется неизменным, что бы не случилось.
— Что ж, выходит, что Вы вступите в бессмертие на спине жука.
— Знаете, что для меня мои произведения? Что-то вроде обрезков ногтей, которые отделяются от меня и интерес к которым я тут же утрачиваю.
«Тень Юнгера», Банин
#хорстперевод
Когда после бесчисленных долгих остановок под палящим солнцем мы наконец-то достигли вершины холма, где находился маяк, я обессиленно упала на цементную платформу для орудий, которые немцы так и успели поднять на это недостроенное сооружение. Вместо того, чтобы последовать моему примеру и немного отдохнуть, энтомолог продолжал свои поиски, бродил среди кустов, время от времени что-то выкрикивал то по-французски, то по-немецки, пропадал, снова появлялся, бил деревья, тряс ветками и иногда производил на меня впечатление сумасшедшего, которого выпустили на волю. Когда он, наконец, замучился — или просто сжалился надо мной? — он подошёл и сел рядом на построенный его соотечественниками помост, служивший теперь лавкою, и мы молча созерцали красоту мира, которой там, наверху, просто невозможно было насытиться.
«Тень Юнгера», Банин
#хорстперевод
«Тень Юнгера», Банин
#хорстперевод
Ich hab' nur ein Gefühl
Мне жаль — колёса жали
Ростков зелёных строй,
И небеса дрожали
От ругани с тобой,
И я держал атаку
Иррегулярных сил,
Что шли бесшумным шагом
В мой распахнутый тыл,
Объезды через поле,
По озера брегам —
Железный привкус боли,
И падали к ногам
Короны моих танков,
Мечты моих побед.
Мне жаль моих останков,
Оставшихся уж нет.
05.03.24
#хорстпоэзия
Мне жаль — колёса жали
Ростков зелёных строй,
И небеса дрожали
От ругани с тобой,
И я держал атаку
Иррегулярных сил,
Что шли бесшумным шагом
В мой распахнутый тыл,
Объезды через поле,
По озера брегам —
Железный привкус боли,
И падали к ногам
Короны моих танков,
Мечты моих побед.
Мне жаль моих останков,
Оставшихся уж нет.
05.03.24
#хорстпоэзия
ИЗУМРУДНАЯ ПТИЦА
Kat yacunah ma ya ma va.
майские письмена
В Паленке, меж руин, где Майская царица
Велела изваять бессмертные слова,
Я грезил в яркий зной, и мне приснилась птица
Тех дней, но и теперь она была жива.
Вся изумрудная, с хвостом нарядно-длинным,
Как грёзы — крылышки, её зовут Кетцаль.
Она живёт как сон, в горах, в лесу пустынном,
Чуть взглянешь на неё — в душе поёт печаль.
Красива птица та, в ней вешний цвет наряда,
В ней тонко-нежно всё, в ней сказочен весь вид.
Но как колодец — грусть её немого взгляда,
И чуть ей скажешь что — сейчас же улетит.
Я грезил. Сколько лет, веков, тысячелетий,
Сказать бы я не мог — и для чего считать?
Мне мнилось, меж могил, резвясь, играют дети,
И изумруд Кетцаль не устаёт блистать.
Гигантской пеленой переходило Море
Из края в край Земли, волной росла трава.
Вдруг дрогнул изумруд, и на стенном узоре
Прочёл я скрытые в ваянии слова: —
«О, ты грядущих дней! Коль ум твой разумеет,
Ты спросишь: Кто мы? — Кто? Спроси зарю, поля,
Волну, раскаты бурь, и шум ветров, что веет,
Леса! Спроси любовь! Кто мы? А! Мы — Земля!»
(К. Бальмонт)
Kat yacunah ma ya ma va.
майские письмена
В Паленке, меж руин, где Майская царица
Велела изваять бессмертные слова,
Я грезил в яркий зной, и мне приснилась птица
Тех дней, но и теперь она была жива.
Вся изумрудная, с хвостом нарядно-длинным,
Как грёзы — крылышки, её зовут Кетцаль.
Она живёт как сон, в горах, в лесу пустынном,
Чуть взглянешь на неё — в душе поёт печаль.
Красива птица та, в ней вешний цвет наряда,
В ней тонко-нежно всё, в ней сказочен весь вид.
Но как колодец — грусть её немого взгляда,
И чуть ей скажешь что — сейчас же улетит.
Я грезил. Сколько лет, веков, тысячелетий,
Сказать бы я не мог — и для чего считать?
Мне мнилось, меж могил, резвясь, играют дети,
И изумруд Кетцаль не устаёт блистать.
Гигантской пеленой переходило Море
Из края в край Земли, волной росла трава.
Вдруг дрогнул изумруд, и на стенном узоре
Прочёл я скрытые в ваянии слова: —
«О, ты грядущих дней! Коль ум твой разумеет,
Ты спросишь: Кто мы? — Кто? Спроси зарю, поля,
Волну, раскаты бурь, и шум ветров, что веет,
Леса! Спроси любовь! Кто мы? А! Мы — Земля!»
(К. Бальмонт)
Стоит ли добавлять к списку незаурядных черт Юнгера его слабость к вину? Он выпивал по бутылке вина ежедневно, а иногда и намного больше. Всегда такой внимательный и наблюдательный, он как-то задумался, не принадлежит ли он к категории пьяниц? [...]
Способность Юнгера употреблять местные напитки, часто смешивая их (что, как мне сказали, особенно пьянит), была по-настоящему диковинной. Однако я ни разу не видела, чтобы он дошёл до состояния абсолютного опьянения, утратив самоконтроль. С повышением градуса Юнгер просто начинал говорить громче своим свинцовым голосом, приобретающим ещё больше металлического оттенка, смеяться чаще, чем обычно, много жестикулировать. С возрастом он жестикулировал всё больше. Неужели это влияние Средиземноморья, на котором он провёл столько времени?
Вспоминая его образ прусского офицера, который мне довелось застать весною 1943 года, было невозможно представить, чтобы он жестикулировал или просто менял выражение лица или позу.
«Тень Юнгера», Банин
#хорстперевод
Способность Юнгера употреблять местные напитки, часто смешивая их (что, как мне сказали, особенно пьянит), была по-настоящему диковинной. Однако я ни разу не видела, чтобы он дошёл до состояния абсолютного опьянения, утратив самоконтроль. С повышением градуса Юнгер просто начинал говорить громче своим свинцовым голосом, приобретающим ещё больше металлического оттенка, смеяться чаще, чем обычно, много жестикулировать. С возрастом он жестикулировал всё больше. Неужели это влияние Средиземноморья, на котором он провёл столько времени?
Вспоминая его образ прусского офицера, который мне довелось застать весною 1943 года, было невозможно представить, чтобы он жестикулировал или просто менял выражение лица или позу.
«Тень Юнгера», Банин
#хорстперевод
С днём рождения, герр Юнгер!
«Тень Юнгера» — это заметки об Эрнсте Юнгере, написанные его любовницей Банин. Человеческая, неочевидная сторона его личности, знаковые мелкие детали, взгляд женщины, знавшей великого немца много десятков лет, дополняют его привычный нам портрет железного прусского офицера (если не сказать — противоречат ему). Главной страстью и упованием Юнгера оказываются насекомые, а не литература, а священным местом — Средиземное море, а не тёмные германские леса. Впрочем, последних он всё равно предпочитает городам. Здесь о том, как он привозит целый чемодан одежды, но постоянно ходит в одних шортах, о том, как каждый день осушает по меньшей мере бутылку вина, об обсуждениях русской литературы, об орочьих шутках Юнгера и его старческих радостях.
Издание снабжено редчайшим дневником Банин, в котором кроме этой её связи мало что упоминается (разве что восхищение Буниным). Сама книга переработана издателем, чтобы исключить повторы авторши об одном и том же.
«Тень Юнгера» — это заметки об Эрнсте Юнгере, написанные его любовницей Банин. Человеческая, неочевидная сторона его личности, знаковые мелкие детали, взгляд женщины, знавшей великого немца много десятков лет, дополняют его привычный нам портрет железного прусского офицера (если не сказать — противоречат ему). Главной страстью и упованием Юнгера оказываются насекомые, а не литература, а священным местом — Средиземное море, а не тёмные германские леса. Впрочем, последних он всё равно предпочитает городам. Здесь о том, как он привозит целый чемодан одежды, но постоянно ходит в одних шортах, о том, как каждый день осушает по меньшей мере бутылку вина, об обсуждениях русской литературы, об орочьих шутках Юнгера и его старческих радостях.
Издание снабжено редчайшим дневником Банин, в котором кроме этой её связи мало что упоминается (разве что восхищение Буниным). Сама книга переработана издателем, чтобы исключить повторы авторши об одном и том же.
Рассказы, конечно, — самостоятельные произведения. Сейчас читаю «Девственную землю» Д'Аннунцио, и с одной-то стороны — это только несколько десятков страниц, вот и весь сборник. Но если акцент сместить с количества на качество, то — несколько людских жизней, каждая из которых заслуживает отдельного внимания. И это со всеми рассказами (если не брать фрагментарщину типа цикла о Луисе Кортасара). Читать больше одного рассказа за вечер — трудно. Да и не нужно, в сущности.
Как юность тает в сутолоке дней,
Как нежный цвет сминает лязг ботфорт —
Мне здесь дышать становится трудней:
Стихи о снах мой покидают порт.
Маяк — лишь отсвет алый в хрустале,
Где Блауфренкиш Бургенланд разлит,
Волчица вьёт кругами по земле
Узор, что и опасен, и манит.
И я иду — навстречу или прочь:
Я не могу сказать, да и не всё ль равно?
В меня, как в парус воздух, входит ночь,
Сжигая дух, как терпкое вино.
И я, уже то ль красный от вина,
То ль синий от восторга витражей —
Смеюсь, мне кажется темна
Эпоха ясных и понятных дней.
К горам земли войти, увидеть мир,
В морях скитаться, что бы что? А ну?
Пустыня ждёт героев за фронтир,
А я направлюсь лучше в глубину;
И сон — не стих, не образ для стиха,
И ночь — не слово, не декор для слов;
Одна — опасна, властна и тиха,
Другой — мне тихо заменяет кров.
21.05.24
#хорстпоэзия
Как нежный цвет сминает лязг ботфорт —
Мне здесь дышать становится трудней:
Стихи о снах мой покидают порт.
Маяк — лишь отсвет алый в хрустале,
Где Блауфренкиш Бургенланд разлит,
Волчица вьёт кругами по земле
Узор, что и опасен, и манит.
И я иду — навстречу или прочь:
Я не могу сказать, да и не всё ль равно?
В меня, как в парус воздух, входит ночь,
Сжигая дух, как терпкое вино.
И я, уже то ль красный от вина,
То ль синий от восторга витражей —
Смеюсь, мне кажется темна
Эпоха ясных и понятных дней.
К горам земли войти, увидеть мир,
В морях скитаться, что бы что? А ну?
Пустыня ждёт героев за фронтир,
А я направлюсь лучше в глубину;
И сон — не стих, не образ для стиха,
И ночь — не слово, не декор для слов;
Одна — опасна, властна и тиха,
Другой — мне тихо заменяет кров.
21.05.24
#хорстпоэзия
Понял, что в современной «творческой» людской волне мне не хватает пафоса и масштаба. Как-то всё мелко, отдаёт кухней 2х2 с продавленными полами. А попытки объять что-то большое выглядят резиново, неброско.
Так и хочется сказать, что последнее настоящее поэтическое движение — это блэк-метал. Хотя речь, конечно, не о клоунах в кожаных лосинах, продающих на ебэе кружки с надписью «сатан из май мастер».
Так и хочется сказать, что последнее настоящее поэтическое движение — это блэк-метал. Хотя речь, конечно, не о клоунах в кожаных лосинах, продающих на ебэе кружки с надписью «сатан из май мастер».
Шли дни. Листы газет сменялись листьями деревьев.
Угрюмо обходил цветы — на клумбах — пастырь в воскресенье.
Какой-то старенький месьё в потёртой старомодной шляпе
Бежал в контору — колбасы чтоб мочь купить моржихе-даме.
И детвора, забыв язык, между собой общалась звуком.
И даже птичий гомон ник над платцами газонов — скука.
Журчал поток кредитных «Лад», и светофора ожидая,
Стоял, как старый вурдалак, юнец, букет цветов сжимая.
Всё было мерно, всё плыло к какой-то точке равновесной,
Но что-то вдруг разогнало эту тоску в сыром подлеске.
Там бился за своё житьё, слабея, стройный организм,
Никто не ждал его нытьё в траве, высокой, как трагизм,
Его агония влилась сквозь землю, хожанную редко,
В подводных вод бассейн, им сласть придав восторженно и резко;
Борьба проиграна — и вот, хирея, молкли визги, стоны —
Стекал случайный эшафот моржихе прямо в макароны.
11.06.24
#хорстпоэзия
Угрюмо обходил цветы — на клумбах — пастырь в воскресенье.
Какой-то старенький месьё в потёртой старомодной шляпе
Бежал в контору — колбасы чтоб мочь купить моржихе-даме.
И детвора, забыв язык, между собой общалась звуком.
И даже птичий гомон ник над платцами газонов — скука.
Журчал поток кредитных «Лад», и светофора ожидая,
Стоял, как старый вурдалак, юнец, букет цветов сжимая.
Всё было мерно, всё плыло к какой-то точке равновесной,
Но что-то вдруг разогнало эту тоску в сыром подлеске.
Там бился за своё житьё, слабея, стройный организм,
Никто не ждал его нытьё в траве, высокой, как трагизм,
Его агония влилась сквозь землю, хожанную редко,
В подводных вод бассейн, им сласть придав восторженно и резко;
Борьба проиграна — и вот, хирея, молкли визги, стоны —
Стекал случайный эшафот моржихе прямо в макароны.
11.06.24
#хорстпоэзия