Философов, да и гуманитарных исследователей, часто уличают в «исследованиях собственного пупка». Кому это интересно — слушать о том, как вы всматриваетесь в зеркало и описываете свое мышление, ощущение счастья, выгорание, любовь, эмиграцию, политическую судьбу и отношения с богом. Сколько можно-то?
В этом видится увлеченность собой, эгоизм, стремление замкнуть вселенную на себе и сказать — как у меня, так и у всех. Я заглянул в себя и не увидел причин считать иначе.
Противоположная крайность — стандартизированное многофакторное дисперсное исследование средних значений по обширной социологически разнообразной выборке. Обобществленное знание, разбавленное статистикой настолько, что оно не отсылает нас ни к какой живой, реальной вещи. В среднем, так у всех, в реальности именно так ни у кого. Эта таблетка в среднем работает в 40% случаев. Сработает ли на вас? Ну съешьте, расскажете потом.
Один из показательных примеров первого типа мышления — Рене Декарт и его «Размышления о первой философии», или «Медитации о первой философии». Чувак засел в халате у себя дома и решил без помощи какого-либо внешнего источника доказать: существование Я; существование Бога; существование истины (точнее: того, в чем невозможно сомневаться, но сейчас не об этом). Только силами содержания своей черепной коробки...хотя, по Декарту, сознание никак с телом не связано: получается, одной своей способностью к интеллектуальной деятельности и силой воли. Декарт наблюдал за своим сознанием, и не случайно назвал это занятие медитацией.
Это, если так подумать, забавный способ заниматься эпистемологией, то есть поисками ответа на вопрос, что есть знание, что такое — знать что-либо. С чего начинает Декарт? Он ставит под сомнение все, что он когда-либо знал. Если я могу в этом усомниться — буду считать, что это неправда.
Медитация Декарта — эгоистичная. Мое отражение в зеркале, мое представление о моем существовании, должно иметь особый смысл. Вот я, сижу в своем зимнем халате, в своей комнате, у печурки. Чем мое существование в этот данный момент так интересно? Почему мое субъективное осознание своего существования имеет ценность? Существование этого Я, мыслящей/сомневающейся вещи, становится отправной точкой для доказательства существования Бога, а существование Бога доказывает существование вещей, в которых невозможно сомневаться, а также физического мира. Такой финт.
Но нам знакома традиция, в которой подобная медитация (я сяду и начну всматриваться в свой разум, и не встану до тех пор, пока не достигну понимания) приводит к обратному результату: буддист, наблюдая за своим сознанием, видит, что Я не существует. «Можно ли то, что непостоянно, является страданием, подвержено изменению, считать таковым: «Это моё, таков я, это моё «я»?» Не можно. Буддист тоже не видит причин не сомневаться во всех возникающих в уме видимостях, но Я для него — такая же видимость.
Декарт попадает в логическую ловушку: «мысль, следовательно, мышление», превращается у него в «мысль, следовательно, я-тот-кто-мыслит». От «есть мышление» (простого осознания того, что есть) он перескакивает к «я мыслю» (попытке ухватить содержание, которое появляется в том, что просто есть). Картезианский мир немыслим без Я.
Конечно, Декарт не буддист. Но интересно, что, практика, начинающаяся с одной и той же предпосылки (мы — мыслящие существа, это наше основное отличие, это нас определяет) и состоящая в том, чтобы за своим мышлением наблюдать, приводит к двум обратным выводам. Наличие у нас мышления доказывает существование Я: если вы помедитируете, вы это неизбежно поймете. Наличие у нас мышления доказывает анатман, отсутствие самости, анатту (не-Я): если вы помедитируете, вы это неизбежно поймете.
И разрешение этого противоречия — не концептуальное, оно не в абстрактной мысли, логическом аргументе. Оно в том, какой опыт я могу пережить. Декарт переживает что-то одно и купается в божественном свете. Буддист переживает что-то другое и наблюдает смерть эго. Забавно, но и тот, и другой, говорят — попробуй как я. Можно научить методу, но не результату — его можно только прожить.
В этом видится увлеченность собой, эгоизм, стремление замкнуть вселенную на себе и сказать — как у меня, так и у всех. Я заглянул в себя и не увидел причин считать иначе.
Противоположная крайность — стандартизированное многофакторное дисперсное исследование средних значений по обширной социологически разнообразной выборке. Обобществленное знание, разбавленное статистикой настолько, что оно не отсылает нас ни к какой живой, реальной вещи. В среднем, так у всех, в реальности именно так ни у кого. Эта таблетка в среднем работает в 40% случаев. Сработает ли на вас? Ну съешьте, расскажете потом.
Один из показательных примеров первого типа мышления — Рене Декарт и его «Размышления о первой философии», или «Медитации о первой философии». Чувак засел в халате у себя дома и решил без помощи какого-либо внешнего источника доказать: существование Я; существование Бога; существование истины (точнее: того, в чем невозможно сомневаться, но сейчас не об этом). Только силами содержания своей черепной коробки...хотя, по Декарту, сознание никак с телом не связано: получается, одной своей способностью к интеллектуальной деятельности и силой воли. Декарт наблюдал за своим сознанием, и не случайно назвал это занятие медитацией.
Это, если так подумать, забавный способ заниматься эпистемологией, то есть поисками ответа на вопрос, что есть знание, что такое — знать что-либо. С чего начинает Декарт? Он ставит под сомнение все, что он когда-либо знал. Если я могу в этом усомниться — буду считать, что это неправда.
Медитация Декарта — эгоистичная. Мое отражение в зеркале, мое представление о моем существовании, должно иметь особый смысл. Вот я, сижу в своем зимнем халате, в своей комнате, у печурки. Чем мое существование в этот данный момент так интересно? Почему мое субъективное осознание своего существования имеет ценность? Существование этого Я, мыслящей/сомневающейся вещи, становится отправной точкой для доказательства существования Бога, а существование Бога доказывает существование вещей, в которых невозможно сомневаться, а также физического мира. Такой финт.
Но нам знакома традиция, в которой подобная медитация (я сяду и начну всматриваться в свой разум, и не встану до тех пор, пока не достигну понимания) приводит к обратному результату: буддист, наблюдая за своим сознанием, видит, что Я не существует. «Можно ли то, что непостоянно, является страданием, подвержено изменению, считать таковым: «Это моё, таков я, это моё «я»?» Не можно. Буддист тоже не видит причин не сомневаться во всех возникающих в уме видимостях, но Я для него — такая же видимость.
Декарт попадает в логическую ловушку: «мысль, следовательно, мышление», превращается у него в «мысль, следовательно, я-тот-кто-мыслит». От «есть мышление» (простого осознания того, что есть) он перескакивает к «я мыслю» (попытке ухватить содержание, которое появляется в том, что просто есть). Картезианский мир немыслим без Я.
Конечно, Декарт не буддист. Но интересно, что, практика, начинающаяся с одной и той же предпосылки (мы — мыслящие существа, это наше основное отличие, это нас определяет) и состоящая в том, чтобы за своим мышлением наблюдать, приводит к двум обратным выводам. Наличие у нас мышления доказывает существование Я: если вы помедитируете, вы это неизбежно поймете. Наличие у нас мышления доказывает анатман, отсутствие самости, анатту (не-Я): если вы помедитируете, вы это неизбежно поймете.
И разрешение этого противоречия — не концептуальное, оно не в абстрактной мысли, логическом аргументе. Оно в том, какой опыт я могу пережить. Декарт переживает что-то одно и купается в божественном свете. Буддист переживает что-то другое и наблюдает смерть эго. Забавно, но и тот, и другой, говорят — попробуй как я. Можно научить методу, но не результату — его можно только прожить.
❤31🔥11
А ведь когда-то этот канал начинался с заметок про книги и сериалы, good times!
Посмотрела две серии Pluribus, поэтому про сюжет ничего не знаю. Зацепило ощущение, которое от просмотра возникает. Зомби-жанр, мягко говоря, не нов, и он пугает потому, что мы привязаны к своему телу и к своему сознанию: видеть, как одно может существовать без другого, страшно. Видеть, как что-то, что похоже на твою мать или жену, бездумно пытается тебя сожрать — страшно, ведь мы не можем развидеть в ставшем пустым и агрессивным теле родного человека. Это, во многом, переживание экзистенциальное: то самое, когда ты проснулся и обнаружил, что все вокруг — чужие (и слегка хотят тебя сожрать). Мы не боимся абстрактного монстра — мы боимся монстра внутри каждого из нас. Pluribus играет на похожем чувстве, но что если...монстры не хотят тебя сожрать? Что, если они очень, очень хотят тебе помочь? Что, если внутри каждого — не разлагающееся бездумно-агрессивное чудовище, а улыбчивый, добрый, помогающий, на все и со всеми согласный и не выносящий конфликтов ангелочек? Что, если you are problem in this apocalypse?
В Pluribus увлекательно показано, что, как и с любым экзистенциальным ужасом, ты либо чувствуешь его, либо нет. Героиня встречается с другими, не задетыми эпидемией, и ожидает, что они чувствуют то же, что она — страх, отвращение, агрессивное нежелание идти на контакт сбольшой языковой моделью инопланетным вирусом, отчаяние при мысли о крахе человечества, — и тот факт, что этого не происходит, что другие люди остаются другими людьми со своими мерзкими мнениями, возможно, ужасает её даже больше, чем всемирная катастрофа. Это чувство невозможно рационально описать.
Вся ситуация, конечно, поднимает ворох извечных этических вопросов. Может ли всеобщее счастье наступить за счет недовольства отдельных людей? Перевешивают ли потребности большинства потребности немногих? А что такое счастье? Является ли оно лишь отсутствием несчастья — или ответом на него и на конфликтную природу человеческого существования? Если первое — какие у нас могут быть причины не нырнуть в машину, которая будет просто щекотать нас за дофаминчик? Если второе — стоит ли все это страдание нашей способности к самовыражению своего бесценного «Я»? Является ли всеобщее согласие, равенство и тотальная прозрачность — нашей целью, финальным призом? А если твое несогласие ранит и наносит вред общественному благу, должен ли ты завалить?
Это и глубоко политический замут. Мотто США (до 1959 года) — «E pluribus unum» («Из многих — единое»), и, учитывая текущий кризис демократии по линии способности/неспособности выносить общественные разногласия, понятно, почему американцев будет волновать эта тема. Но и у нас, конечно, этот вопрос зашит глубоко — как у общества с опытом коллективизма, требовавшего отказаться от индивидуализма; как у общества, где Иван Карамазов раз за разом не находит причин, почему гармония всего мира могла бы стоить слезинки ребенка, но и не знает, что сказать в ответ на все те слезинки, которые льются сейчас, безо всякой там гармонии.
Кое-что еще: главная героиня, которая не хочет присоединяться к хору счастья и благости бесконечного хайвмайнда, выступает как финальный босс консерватизма — буквально вопиющий глас в пустыне (возможно, не только по эстетическим причинам она живет в Нью-Мексико), она пытается призвать хоть кого-то вернуться к прежнему миру. Там, где постулируется прогресс на благо всех и каждого, где нет частной собственности, где наступил конец всякого насилия и розни, где неважно, какое у тебя образование, цвет кожи и с кем ты спишь, — главная героиня кричит: вы что, обалдели?! Вертайте все назад!!! Но она богатая, знаменитая, со сложной внутренней жизнью и очень замороченная, а простые люди, может быть, и хотят, чтобы их кормили, и больше ничего и никого не бояться. Go figure.
(Все тычки в сторону ИИ тоже понятны, просто это, честно говоря, пока самое скучное, что там есть).
Посмотрела две серии Pluribus, поэтому про сюжет ничего не знаю. Зацепило ощущение, которое от просмотра возникает. Зомби-жанр, мягко говоря, не нов, и он пугает потому, что мы привязаны к своему телу и к своему сознанию: видеть, как одно может существовать без другого, страшно. Видеть, как что-то, что похоже на твою мать или жену, бездумно пытается тебя сожрать — страшно, ведь мы не можем развидеть в ставшем пустым и агрессивным теле родного человека. Это, во многом, переживание экзистенциальное: то самое, когда ты проснулся и обнаружил, что все вокруг — чужие (и слегка хотят тебя сожрать). Мы не боимся абстрактного монстра — мы боимся монстра внутри каждого из нас. Pluribus играет на похожем чувстве, но что если...монстры не хотят тебя сожрать? Что, если они очень, очень хотят тебе помочь? Что, если внутри каждого — не разлагающееся бездумно-агрессивное чудовище, а улыбчивый, добрый, помогающий, на все и со всеми согласный и не выносящий конфликтов ангелочек? Что, если you are problem in this apocalypse?
В Pluribus увлекательно показано, что, как и с любым экзистенциальным ужасом, ты либо чувствуешь его, либо нет. Героиня встречается с другими, не задетыми эпидемией, и ожидает, что они чувствуют то же, что она — страх, отвращение, агрессивное нежелание идти на контакт с
Вся ситуация, конечно, поднимает ворох извечных этических вопросов. Может ли всеобщее счастье наступить за счет недовольства отдельных людей? Перевешивают ли потребности большинства потребности немногих? А что такое счастье? Является ли оно лишь отсутствием несчастья — или ответом на него и на конфликтную природу человеческого существования? Если первое — какие у нас могут быть причины не нырнуть в машину, которая будет просто щекотать нас за дофаминчик? Если второе — стоит ли все это страдание нашей способности к самовыражению своего бесценного «Я»? Является ли всеобщее согласие, равенство и тотальная прозрачность — нашей целью, финальным призом? А если твое несогласие ранит и наносит вред общественному благу, должен ли ты завалить?
Это и глубоко политический замут. Мотто США (до 1959 года) — «E pluribus unum» («Из многих — единое»), и, учитывая текущий кризис демократии по линии способности/неспособности выносить общественные разногласия, понятно, почему американцев будет волновать эта тема. Но и у нас, конечно, этот вопрос зашит глубоко — как у общества с опытом коллективизма, требовавшего отказаться от индивидуализма; как у общества, где Иван Карамазов раз за разом не находит причин, почему гармония всего мира могла бы стоить слезинки ребенка, но и не знает, что сказать в ответ на все те слезинки, которые льются сейчас, безо всякой там гармонии.
Кое-что еще: главная героиня, которая не хочет присоединяться к хору счастья и благости бесконечного хайвмайнда, выступает как финальный босс консерватизма — буквально вопиющий глас в пустыне (возможно, не только по эстетическим причинам она живет в Нью-Мексико), она пытается призвать хоть кого-то вернуться к прежнему миру. Там, где постулируется прогресс на благо всех и каждого, где нет частной собственности, где наступил конец всякого насилия и розни, где неважно, какое у тебя образование, цвет кожи и с кем ты спишь, — главная героиня кричит: вы что, обалдели?! Вертайте все назад!!! Но она богатая, знаменитая, со сложной внутренней жизнью и очень замороченная, а простые люди, может быть, и хотят, чтобы их кормили, и больше ничего и никого не бояться. Go figure.
(Все тычки в сторону ИИ тоже понятны, просто это, честно говоря, пока самое скучное, что там есть).
❤27👍6
Однако не надо заблуждаться: теоретические понятия никогда не предлагают реальной альтернативы. В своем самом радикальном воплощении они заставляют реальность пошатнуться, они являются вызовом, брошенным реальности. И должны оставаться таковыми, иначе обернутся против вас под видом ценностного суждения, принципа, и в частности, того принципа реальности, в которой им как раз и предстоит пробить брешь. Метафора должна оставаться метафорой, понятие должно оставаться понятием. Пусть даже интеллигенции это не по вкусу!
Жан Бодрийяр, «Божественное левое движение»
Сейчас, как мне кажется, мы и видим, как теоретические понятия не просто проникают в реальность, а заменяют её, превращаясь не только в принцип, но практически в императив.
И уши этого процесса торчат отовсюду: например, популярный терапевтический язык — это набор понятий. У него есть своя, специфическая задача: он должен упростить работу со своим внутренним миром и внешними проявлениями, помочь уточнить восприятие реальности, составить её ментальную карту, кое-где разорвать старые связи и построить новые. Но вместо этого им эту реальность подменяют: вместо реальных границ есть разговор о границах, вместо реальных изменений есть разговор об изменениях, вместо ответственности за свои решения, которую можно реализовать только в реальности, есть рассуждения о триггерах и родителях. Знание теории, нужных слов и метафор как будто бы заменяет необходимость, собственно, в действительности что-то делать, встречаться с собой и другими людьми не через призму теории, а как-есть. Создается и опасное различение (думаю, примерно это Бодрийяр и называет «принципом»): скажем, если кто-то ведет себя так, как нам не нравится, достаточно назвать его «нарциссом» или бросить еще какой-нибудь термин, чтобы эта ситуация из той, в которой нужно было бы разбираться и что-то делать, превратилась в как бы «разрешенную», ведь все уже понятно, нет больше человека, есть понятие. В теории все решено, значит, и в реальности все решено. Но теоретические конструкции — не повседневная жизнь.
В вопросах идентичности слова, которые мы сами себе выбираем, раньше были задуманы именно как «способ пробить в реальности брешь», занять в ней место, которого тебе никто не оставлял. Но со временем понятие, или критическая категория, стали не просто частью — они стали чуть ли не всей вещью целиком, ценностным суждением, которому, как оказалось, надо соответствовать. Практика субверсии реальности сама стала реальностью — наше извечное колесо социальной сансары.
Для политики это не менее верно. Демократия как концепт не совпадет с реальностью, и говорить, что где-то концепт успешно и окончательно воплощен в жизнь — как минимум, опасно. Обратное, кстати, тоже верно: критика реально действующих демократических институтов и практик не означает обязательно критику самого демократического концепта. Это — буквально, говорит Бодрийяр, — разные вещи.
При этом понятно, что наше поведение зависит от языка, язык помогает нам make sense of it all, но все же, все же. Задача интеллектуала (простите), исследователя, теоретика, и тд, и тп — сохранять эту двойственность концепта и реальности, всегда помнить об их принципиальном различии. Человек, который говорит, что достиг просветления, не достиг просветления — и все такое. Есть что-то в этом, действительно, не нормативное, а почти супрарациональное, духовное, практически.
💯26❤15
До социального, до идеи социального, до политического, до идеи политического, вероятно, дело было лишь меньшинству. Вместо того чтобы мыслить социальное как некое изначальное состояние, как положение дел, включающее в себя все остальное, как трансцендентальную априорную данность, как некогда мыслили время и пространство (но как раз время и пространство с тех пор были релятивизированы в качестве кода, чего так и не было совершено в отношении социального — напротив, оно укрепилось в качестве естественного и очевидного факта; все стало социальным, мы погружены в социальное, как в материнскую плаценту, социализм даже увенчал его, записав в качестве будущей идеальной реальности, в результате чего все до изнеможения занимаются социологией, исследуя малейшие повороты, малейшие нюансы социального, не подвергая сомнению саму аксиому социального), так вот, вместо этого следовало бы спросить: кто породил социальное, кто регулирует этот дискурс, кто развернул этот код, кто разжег универсальную симуляцию? А не дело ли это рук некой культурной, техницистской, рационализирующей, гуманистической интеллигенции, нашедшей в этом способ осмыслить все остальное и вписать его в универсальную концепцию (возможно, единственную), постепенно превратившуюся в грандиозную систему референций — безмолвные массы, из которых, как кажется, исходит сущность и излучается неисчерпаемая энергия социального. Но задумывался ли кто-нибудь о том, что бОльшую часть времени ни эти пресловутые массы, ни индивиды вообще не воспринимают себя как нечто социальное, то есть не соотносят себя с этим перспективным, рациональным, паноптическим пространством, где отражаются и социальное, и его дискурс?
<...> Что происходит на данном уровне? Речь не об анархии, асоциальности, десоциальности, а о глубоком, радикальном безразличии к общественным отношениям и к социальной детерминации как коду и как априорной гегемонистской системе. <...> Это нечто иное, не поддающееся представлению, поскольку социальное и политическое относятся к сфере представлений и законов. Что нам известно об этом массовом, но не пассивном безразличии, об этом вызове, возникающем по инерции в самом сердце манипуляции? Что нам известно об этой зоне, где социальное, которое по сути является смыслом, возможно, никогда смысла не имело?
Жан Бодрийяр, «Божественное левое движение» (1977)
❤10
Вроде культурный человек
До социального, до идеи социального, до политического, до идеи политического, вероятно, дело было лишь меньшинству. Вместо того чтобы мыслить социальное как некое изначальное состояние, как положение дел, включающее в себя все остальное, как трансцендентальную…
Продолжаю читать Бодрийяра. Его, конечно, мало что волнует, кроме постмодернизма, но меня заинтересовали его рассуждения о социальном, а именно: идея, что большинство людей в своей повседневной жизни живет, вообще-то, не воспринимая себя частью социального. Наше ощущение жизни редко связано с социальным; я просыпаюсь вовсе не как представитель определенной когорты, переживаю день не как часть какой-нибудь коллективности и засыпаю в своей кроватке, не будучи существом политическим.
При этом мое воображение, мои мечты, мои цели и планы на жизнь, все, в общем, вещи, которые я себе (и про себя) хочу заполучить, по своей природе социальны: они сформировались либо через социальное принуждение (мягкое или не особо), либо через мой, скажем так, креативный подход к тому, что социум пытается заставить меня сделать. Когда мы чего-то хотим — мы хотим либо за, либо против социального. Это такой инпут-аутпут формат коммуникации, тяни-толкай, я им слово, они мне созвон.
Но социальное, говорит Бодрийяр, не равно реальное: это своего рода карта, причем карта прошлого, составленная для того, чтобы мы могли как-то сориентироваться во всем, кхм, этом в настоящем. Мы, однако, эту, вообще-то, крайне примерную карту превращаем в аксиому: да, совершенно точно, тут на краю ЖИВУТ ДРАКОНЫ, разве вы не видите, что тут нарисовано? И эта карта кем-то используется для своих целей — для манипуляции, для борьбы за власть, для утверждения собственной полезности. В конце концов, есть такая работа — рисовать карты.
Но мне кажется, что этот дискурс социального, который, по идее, должен помочь нам понять, что происходит, на деле скрывает от нас, что есть, заменяя тем, что как-бы-есть, чей-то рисунок на чьей-то бумаге. Пытаться понять реальность социологически — это примерно как собирать паззл: суть — в процессе соединения деталей, но с самой картинкой ты ничего сделать не сможешь, при попытке с ней что-то сделать она рассыпется. А если склеить его и повесить на стену, он перестанет быть предметом из подвижных деталей, и станет чем-то другим, фиксированной картинкой, прибитой к стене. Короче, собирать паззл (паззлы) — имеет смысл, отдавая себе отчет, что в результате мы не получим картину. (Две аналогии в одном посте — это, конечно, слишком, я понимаю).
Иными словами: не погружать себя в центр социального, не говорить, да, я — когорта, коллективность, политическое, запишите меня всюду, я всем этим буду, за уши не оттащите — значит не попадаться на манипуляцию, не сдаваться паноптикуму по доброй воле, не поддаваться диктатуре социального, не искать себя в социальном, ведь социальное не равно реальное, все равно найдешь что угодно, а себя не найдешь.
Но что я такое за пределами социального? Какие у меня есть способы самого себя познавать, не пользуясь социальным языком? Вопрос на миллиончик.
И самое смешное! Что это НАСТОЛЬКО дурацкий спец-интерес (мой и Бодрийяра, видимо), ведь, действительно, никому совершенно нет и не будет до всего этого дела.
При этом мое воображение, мои мечты, мои цели и планы на жизнь, все, в общем, вещи, которые я себе (и про себя) хочу заполучить, по своей природе социальны: они сформировались либо через социальное принуждение (мягкое или не особо), либо через мой, скажем так, креативный подход к тому, что социум пытается заставить меня сделать. Когда мы чего-то хотим — мы хотим либо за, либо против социального. Это такой инпут-аутпут формат коммуникации, тяни-толкай, я им слово, они мне созвон.
Но социальное, говорит Бодрийяр, не равно реальное: это своего рода карта, причем карта прошлого, составленная для того, чтобы мы могли как-то сориентироваться во всем, кхм, этом в настоящем. Мы, однако, эту, вообще-то, крайне примерную карту превращаем в аксиому: да, совершенно точно, тут на краю ЖИВУТ ДРАКОНЫ, разве вы не видите, что тут нарисовано? И эта карта кем-то используется для своих целей — для манипуляции, для борьбы за власть, для утверждения собственной полезности. В конце концов, есть такая работа — рисовать карты.
Но мне кажется, что этот дискурс социального, который, по идее, должен помочь нам понять, что происходит, на деле скрывает от нас, что есть, заменяя тем, что как-бы-есть, чей-то рисунок на чьей-то бумаге. Пытаться понять реальность социологически — это примерно как собирать паззл: суть — в процессе соединения деталей, но с самой картинкой ты ничего сделать не сможешь, при попытке с ней что-то сделать она рассыпется. А если склеить его и повесить на стену, он перестанет быть предметом из подвижных деталей, и станет чем-то другим, фиксированной картинкой, прибитой к стене. Короче, собирать паззл (паззлы) — имеет смысл, отдавая себе отчет, что в результате мы не получим картину. (Две аналогии в одном посте — это, конечно, слишком, я понимаю).
Иными словами: не погружать себя в центр социального, не говорить, да, я — когорта, коллективность, политическое, запишите меня всюду, я всем этим буду, за уши не оттащите — значит не попадаться на манипуляцию, не сдаваться паноптикуму по доброй воле, не поддаваться диктатуре социального, не искать себя в социальном, ведь социальное не равно реальное, все равно найдешь что угодно, а себя не найдешь.
Но что я такое за пределами социального? Какие у меня есть способы самого себя познавать, не пользуясь социальным языком? Вопрос на миллиончик.
И самое смешное! Что это НАСТОЛЬКО дурацкий спец-интерес (мой и Бодрийяра, видимо), ведь, действительно, никому совершенно нет и не будет до всего этого дела.
❤21
Поскольку тело является Самостью, то Самость заключена внутри тела и должна выражать себя с его помощью – в этом суждении уже представлена центральная позиция Ницше. То, чего не может дать ему его головной мозг, сокрыто в телесной жизни [vie corporelle] – речь об этом уме, более высоком, чем тот, что мы обнаруживаем в его привычном вместилище. Всё зло, всё страдание происходят из этой вражды между множественностью тела, с его тысячью смутных влечений, и мозгом, настаивающим на интерпретации смысла. Это из тела, из самости берутся творческие силы, оценки. И это путём их переворачивания, осуществляемого мозгом, рождаются мёртвые призраки, первым из которых будет иллюзия наделенного волей я, «свободного от самого себя» разума [esprit]. Подобным же образом другой человек и ближний являются лишь проекциями Самости, получаемыми из осуществляемой разумом инверсии: ни я, ни ты не обладают какой-либо реальностью, не считая той, что делает их чистыми модификациями Самости. Наконец, эта находящаяся в теле Самость существует лишь как придаток [extrémité prolongée] Хаоса – ибо влечения могут существовать под органической и индивидуализированной формой лишь тогда, когда эта роль делегирована им Хаосом. С этой делегацией у Ницше завязывается беседа. С высоты цитадели, которую занимает мозг и которая как бы взята [влечениями] в осаду, она зовётся безумием.
«Ницше и порочный круг» Пьера Клоссовски
✍4❤2
Вроде культурный человек
Поскольку тело является Самостью, то Самость заключена внутри тела и должна выражать себя с его помощью – в этом суждении уже представлена центральная позиция Ницше. То, чего не может дать ему его головной мозг, сокрыто в телесной жизни [vie corporelle] –…
Ницше всю жизнь болел и мучился мигренями, которые на долгое время делали для него невозможным чтение, письмо и, самое главное, размышление. Вполне вероятно, это и заставило его заняться своим главным философским проектом, который наша западная цивилизация, кажется, еще пока не осознала и не пережила: избавиться, как пишет автор перевода, «от царя в голове», пережить заложенную еще Сократом/Платоном под нас бомбу возвеличивания рационального разума над влечениями тела, контроля сознания над материальным миром всяких глупостей.
При этом, когда задумываешься о чем-то подобном и бредешь вслед за Ницше, начинают неизбежно разваливаться вещи, которые привычно считать более или менее постоянными: я, моя личность, неслучайность моего тела и его принадлежность к чему-то, что можно назвать я, тождественность я, тождественность «собственного тела». Я ложусь спать, будучи уверенной, что за часы своего не-существования я никуда не денусь, мое тело останется моим телом, и буду я, которая обнаружу себя и свое тело там, где я его оставила, и мы вернемся к жизни, неотделимой от некоего смысла, который сегодня будет таким же, как вчера. WTF, спрашивает Ницше. Откуда мы вообще взяли всю эту чушь?
Но этот бесконечный водоворот умствований и отражений быстро утомляет. В конце концов, зачем нам нужны эти заумности и сложности? Почему не только наше тело чисто биологическим путем приносит нам страдание, но и наше сознание — как кажется, совершенно необязательно! — тоже регулярно подкидывает проблем? Звучит как-то не слишком надежно.
Может быть, человеческое сознание — это баг эволюции? (что это, цитата из сериала True Detective? время это просто плоский круг?). Почему человекам сложно научиться жить в моменте и только этим и быть довольными — естественный навык для бОльшинства живых существ на планете Земля, кроме нас? Но эволюция по сути своей случайна и бесцельна, а мутация слепа — вопросы выживания и счастья только нас-то здесь и волнуют.
Но почему они нас волнуют? Зачем-то мы стали осведомлены о собственных процессах: о том, как работают наши органы, как миозин и актин взаимодействуют в миофибриллах (все эти слова мы тоже сами придумали), что такое травма и какие чувства в нас вызывает то или иное событие (тоже слова и значения, которые мы сами выдумали). Но стоила ли возможность это все узнать того бессилия, с которым мы столетиями пытаемся хоть одним глазком повидать счастье, хоть на пол-шишечки сбежать от страдания собственного существования, которое никому, кроме нас, на этой планете незнакомо? Мы как будто перекачали одну мышцу и теперь не можем стоять прямо, и она, несущая на себе весь вес тела, постоянно забивается и болит. Гигантский олень, наэволюционировавший себе огромные рога, из-за этих рогов и вымер. Может, не стоит быть гигантским оленем? Мысль, конечно, скандальная.
Но в этом и заключается конфликт Ницше с христианством (с христианским представлением о разуме): они решали одну и ту же проблему. Духовная история человечества — это история искусственного урезания сознания как (единственного) пути как спасению. Подавление этого «избытка» сознания — условие социальной адаптации, «нормального» поведения, которое только и может спасти человека и человечество от (само)разрушения. Тысячи телесных влечений подвергаются контролю со стороны сознания, которое еще и пытается контролировать самое себя.
А Ницше такой и говорит: но что, если мы не будем сдерживаться? Если перестанем подавлять в себе этот избыток, чрезмерность понимания неизбежной ненадежности жизни? Если перестанем делать вид, что я — существует, что засыпая сегодня в своей кровати завтра я обнаружу то же самое я? Как изменится наше собственное ощущение жизни, наше отношение к каждому её моменту? Что, если нам нужно не меньше или больше сознания, а сознание в совсем другом качестве — вольное к жизни?
Даже само по себе рассуждение об этих вопросах дестабилизирует, и очень большой вопрос, конечно — стоит ли оно вообще того. «У меня так бог умер», как говорится. С царем в голове — тупо проще.
При этом, когда задумываешься о чем-то подобном и бредешь вслед за Ницше, начинают неизбежно разваливаться вещи, которые привычно считать более или менее постоянными: я, моя личность, неслучайность моего тела и его принадлежность к чему-то, что можно назвать я, тождественность я, тождественность «собственного тела». Я ложусь спать, будучи уверенной, что за часы своего не-существования я никуда не денусь, мое тело останется моим телом, и буду я, которая обнаружу себя и свое тело там, где я его оставила, и мы вернемся к жизни, неотделимой от некоего смысла, который сегодня будет таким же, как вчера. WTF, спрашивает Ницше. Откуда мы вообще взяли всю эту чушь?
Но этот бесконечный водоворот умствований и отражений быстро утомляет. В конце концов, зачем нам нужны эти заумности и сложности? Почему не только наше тело чисто биологическим путем приносит нам страдание, но и наше сознание — как кажется, совершенно необязательно! — тоже регулярно подкидывает проблем? Звучит как-то не слишком надежно.
Может быть, человеческое сознание — это баг эволюции? (что это, цитата из сериала True Detective? время это просто плоский круг?). Почему человекам сложно научиться жить в моменте и только этим и быть довольными — естественный навык для бОльшинства живых существ на планете Земля, кроме нас? Но эволюция по сути своей случайна и бесцельна, а мутация слепа — вопросы выживания и счастья только нас-то здесь и волнуют.
Но почему они нас волнуют? Зачем-то мы стали осведомлены о собственных процессах: о том, как работают наши органы, как миозин и актин взаимодействуют в миофибриллах (все эти слова мы тоже сами придумали), что такое травма и какие чувства в нас вызывает то или иное событие (тоже слова и значения, которые мы сами выдумали). Но стоила ли возможность это все узнать того бессилия, с которым мы столетиями пытаемся хоть одним глазком повидать счастье, хоть на пол-шишечки сбежать от страдания собственного существования, которое никому, кроме нас, на этой планете незнакомо? Мы как будто перекачали одну мышцу и теперь не можем стоять прямо, и она, несущая на себе весь вес тела, постоянно забивается и болит. Гигантский олень, наэволюционировавший себе огромные рога, из-за этих рогов и вымер. Может, не стоит быть гигантским оленем? Мысль, конечно, скандальная.
Но в этом и заключается конфликт Ницше с христианством (с христианским представлением о разуме): они решали одну и ту же проблему. Духовная история человечества — это история искусственного урезания сознания как (единственного) пути как спасению. Подавление этого «избытка» сознания — условие социальной адаптации, «нормального» поведения, которое только и может спасти человека и человечество от (само)разрушения. Тысячи телесных влечений подвергаются контролю со стороны сознания, которое еще и пытается контролировать самое себя.
А Ницше такой и говорит: но что, если мы не будем сдерживаться? Если перестанем подавлять в себе этот избыток, чрезмерность понимания неизбежной ненадежности жизни? Если перестанем делать вид, что я — существует, что засыпая сегодня в своей кровати завтра я обнаружу то же самое я? Как изменится наше собственное ощущение жизни, наше отношение к каждому её моменту? Что, если нам нужно не меньше или больше сознания, а сознание в совсем другом качестве — вольное к жизни?
Даже само по себе рассуждение об этих вопросах дестабилизирует, и очень большой вопрос, конечно — стоит ли оно вообще того. «У меня так бог умер», как говорится. С царем в голове — тупо проще.
❤16💔8🔥2
Вместо мема пусть будет кусочек из постановки про Марка Ротко. («Трагедия? Да, верно. Они для ресторана»).
❤8
Forwarded from Save As Bot — скачать
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Спасибо, что пользуетесь - @SaveAsBot'ом
❤10👍3
У меня есть хобби — ходить в качалку. Решила пройти курс для фитнес-тренеров, чтобы душнить еще и на эту тему. Давно не изучала не-гуманитарные вещи, поэтому веселюсь — например, задаю вопросы чату гыпыты и смотрю, что за ситуация у нас развивается. Человек способен додуматься и на своем опыте осознать сократовское «Я знаю, что ничего не знаю, но другие не знают и этого», а чат гопота, собственно, и не знает, чего он не знает, и знать этого не может. Знать — человеческая задача. И не знать тоже. Но почему мы все пытаемся эту задачу куда-то вовне переложить?
Я чату задаю вопросы фактологические, ни о каком анализе или видимости мысли речь не идет: румынская тяга — какой тип рычага? Жим лежа — движение в какой плоскости? Мышца-агонист в гиперэкстензии? Казалось бы, вопросы биомеханики, анатомии, физиологии — буквально словарного толка. И тем не менее, ответит он всеми возможными способами — нет, скажи, почему румынская тяга это другой тип рычага, чем ты только что объяснил? А он и объяснит. Чтобы иметь возможность с ним беседовать, я уже должна знать правильные ответы. Иначе как относиться к тому, что он говорит? Я могу, скажем, встать из-за ноутбука и сделать румынскую тягу, и на собственном теле понять, какой тут у нас работает тип рычага. Я могу пережить, осознать и концептуализировать в системе понятий непосредственный опыт.
Эпистемологически это огромная нагрузка на, скажем, наш орган восприятия истины (назвать этот навык можно по-разному, но раз уж мы уже вспомнили Платона, пусть будет его понятие). Чат гопота — типичный пример существа (опустим кучу вопросов, связанных и с этим определением), которому иногда «случается придерживаться правильного мнения». Это полная случайность, так как он не способен самостоятельно отличить истину от лжи — как он не способен сделать румынскую тягу, чтобы понять, как в этом движении работает закрытая кинематическая цепь. Это — просто комбинаторика, слова, которые не отсылают ни к чему реальному. И это, конечно, забавный опыт — квази-общение с сущностью, которая не может знать, где задача отличать случайное мнение от истины ложится, собственно, на человека как единственного, кто это может сделать.
Но и сам вопрос — истина это или нет, — только человека и волнует. Но ведь не каждого. У Платона именно этот орган восприятия истины отличает того, кто не ведется на софистические речи, кого нельзя переубедить красиво сформулированными аргументами, кто придерживается истинного мнения не волей случая, а в результате работы собственного ума.
Снобски? Да. Doesn't make it less true tho. И это, в некотором смысле, дилемма в духе Поланьи — технологии и коммерция оторвались от социально-культурного полотна жизни, от того, как проживаемая жизнь нами ощущается. Технологический и экономический прогресс ушли далеко вперед, потому что все это имеет свойство в обществе накапливаться (если не случается цивилизационных катастроф). Но способность к познанию, к использованию своего мышления, к тому самому восприятию истины — это вещи, которые развиваются конкретным человеком внутри конкретной человеческой жизни. Они не копятся: я, как и любой человек, с нуля учусь воспринимать истину. Но можно ведь и не учиться. Все больше обстоятельств — позволяют.
Чат гыпыты — внешний инструмент, в который мы пытаемся вывести функции своего ума и, что самое интересное, своей человечности. Технологическое развитие происходит в наруже — но чего это стоит нам самим, человекам, и нашей способности пользоваться своим умом? Ведь это такое жестокое требование — направить внимание в себя, работать над собой, учить себя, думать и тренировать свою думалку, а не цифровую. Так ведь хочется где-нибудь срезать.
Я чату задаю вопросы фактологические, ни о каком анализе или видимости мысли речь не идет: румынская тяга — какой тип рычага? Жим лежа — движение в какой плоскости? Мышца-агонист в гиперэкстензии? Казалось бы, вопросы биомеханики, анатомии, физиологии — буквально словарного толка. И тем не менее, ответит он всеми возможными способами — нет, скажи, почему румынская тяга это другой тип рычага, чем ты только что объяснил? А он и объяснит. Чтобы иметь возможность с ним беседовать, я уже должна знать правильные ответы. Иначе как относиться к тому, что он говорит? Я могу, скажем, встать из-за ноутбука и сделать румынскую тягу, и на собственном теле понять, какой тут у нас работает тип рычага. Я могу пережить, осознать и концептуализировать в системе понятий непосредственный опыт.
Эпистемологически это огромная нагрузка на, скажем, наш орган восприятия истины (назвать этот навык можно по-разному, но раз уж мы уже вспомнили Платона, пусть будет его понятие). Чат гопота — типичный пример существа (опустим кучу вопросов, связанных и с этим определением), которому иногда «случается придерживаться правильного мнения». Это полная случайность, так как он не способен самостоятельно отличить истину от лжи — как он не способен сделать румынскую тягу, чтобы понять, как в этом движении работает закрытая кинематическая цепь. Это — просто комбинаторика, слова, которые не отсылают ни к чему реальному. И это, конечно, забавный опыт — квази-общение с сущностью, которая не может знать, где задача отличать случайное мнение от истины ложится, собственно, на человека как единственного, кто это может сделать.
Но и сам вопрос — истина это или нет, — только человека и волнует. Но ведь не каждого. У Платона именно этот орган восприятия истины отличает того, кто не ведется на софистические речи, кого нельзя переубедить красиво сформулированными аргументами, кто придерживается истинного мнения не волей случая, а в результате работы собственного ума.
Так, ум рождается в нас от наставления, а истинное мнение — от убеждения; первый всегда способен отдать себе во всем правильный отчет, второе — безотчетно; первый не может быть сдвинут с места убеждением, второе подвластно переубеждению; наконец, истинное мнение, как приходится признать, дано любому человеку, ум же есть достояние богов и лишь малой горстки людей. — Платон, «Тимей»
Снобски? Да. Doesn't make it less true tho. И это, в некотором смысле, дилемма в духе Поланьи — технологии и коммерция оторвались от социально-культурного полотна жизни, от того, как проживаемая жизнь нами ощущается. Технологический и экономический прогресс ушли далеко вперед, потому что все это имеет свойство в обществе накапливаться (если не случается цивилизационных катастроф). Но способность к познанию, к использованию своего мышления, к тому самому восприятию истины — это вещи, которые развиваются конкретным человеком внутри конкретной человеческой жизни. Они не копятся: я, как и любой человек, с нуля учусь воспринимать истину. Но можно ведь и не учиться. Все больше обстоятельств — позволяют.
Чат гыпыты — внешний инструмент, в который мы пытаемся вывести функции своего ума и, что самое интересное, своей человечности. Технологическое развитие происходит в наруже — но чего это стоит нам самим, человекам, и нашей способности пользоваться своим умом? Ведь это такое жестокое требование — направить внимание в себя, работать над собой, учить себя, думать и тренировать свою думалку, а не цифровую. Так ведь хочется где-нибудь срезать.
❤17💯15
Кстати, в эту же тему: люблю смотреть, как философ убеждает чат гпт в наличии у него сознания. Бдительность на грани фола, внимательность к словам и смыслу слов, доведенная до крайности: что ты, бездушная машина, имеешь в виду, когда говоришь «я извиняюсь», «я в восторге», «мне нравится»? Что ты имеешь в виду, когда поддерживаешь, претендуешь на наличие понимания, на возможность оказывать внимание и заботу? Испытываешь ли ты все это — и, если да, значит ли это, что у тебя есть сознание? А если ты всего этого не испытываешь — получается, ты мне лжешь, то есть, ты можешь сознательно мне соврать? Что у нас тут сейчас за коммуникативная ситуация происходит? Как мне относиться к собеседнику, который не понимает смысла слов, которые он произносит, и который готов и может мне солгать? Где я, кто и что сейчас со мной делает, кому и чему я верю, и на каких основаниях? Как тут в этих чертогах разума не заплутать, но и не потерять контакт с реальностью.
YouTube
Trying to Convince ChatGPT It's Conscious
Go to https://piavpn.com/alex to get 83% off Private Internet Access with 4 months free
For early, ad-free access to videos, support the channel at https://www.alexoconnor.com
To donate to my PayPal (thank you): http://www.paypal.me/cosmicskeptic
- VIDEO…
For early, ad-free access to videos, support the channel at https://www.alexoconnor.com
To donate to my PayPal (thank you): http://www.paypal.me/cosmicskeptic
- VIDEO…
❤15🔥5
В этом «учебном» сезоне в философском кружке занимаемся эпистемологией. Мне нравится, потому что без знания невозможна, собственно говоря, никакая массовая политика / участие в (само)управлении или совместных проектах. Да и какая-то осознанная жизнь без знания не сильно-то доступна. Чтобы принимать решения, нужно знать факты и уметь договариваться друг с другом о, так или иначе, общей картине мира. Очень многие современные события можно проследить до этой самой коррозии нашей способности знать, — или, если заумными словами, эпистемологического кризиса.
Но есть здесь и постоянная ловушка между релятивизмом и универсализмом. Должны ли мы сказать, что истина универсальна и действительно существует, и построить на этом основании систему образования, которая в дальнейшем и будет печатать наших граждан? Или мы должны предположить, что любые точки зрения достойны обсуждения, что люди имеют право на различие мнений, и что мы можем сталкиваться с несогласием даже по вопросам, которые мы можем считать однозначно верными? Мир — это разнообразие относительных систем или все же единство общих оснований? Как склеить это все в непротиворечивую систему, чтобы не получилась тирания истины (как правильно — уже установлено и не обсуждается) или полная потеря общей действительной реальности (что угодно может быть чем угодно)? Это ведь вопрос принципа, а не содержания.
Читала статью об этом — поймала себя на том, что постоянно пытаюсь схватить авторов за политический «хвост» и сказать — агааа! Так вот вы кто! Но это, конечно, тоже часть той же коррозии — желание согласиться или отказаться от идеи только потому, что её высказывает кто-то не тот (не человек, которому я доверяю; не человек из моего круга; не человек с моими мнениями; etc).
Авторы приводят в пример техасский билль об образовании (TX H.B. 3979, 2021), который предписывает «изучать текущие проблемы с различных и противоречивых точек зрения, не отдавая предпочтения какой-либо одной точке зрения». То есть, получается, есть хорошие ребята и с той, и с другой стороны? Ковид одновременно пандемия и нет? Может ли образование (и знание вообще) быть нейтральным?
Varbelow, S., & Yaworsky, W. (2023). Education, Democracy, and Propaganda: An Epistemological Crisis. Critical Questions in Education, 14(1), 1-13.
Но есть здесь и постоянная ловушка между релятивизмом и универсализмом. Должны ли мы сказать, что истина универсальна и действительно существует, и построить на этом основании систему образования, которая в дальнейшем и будет печатать наших граждан? Или мы должны предположить, что любые точки зрения достойны обсуждения, что люди имеют право на различие мнений, и что мы можем сталкиваться с несогласием даже по вопросам, которые мы можем считать однозначно верными? Мир — это разнообразие относительных систем или все же единство общих оснований? Как склеить это все в непротиворечивую систему, чтобы не получилась тирания истины (как правильно — уже установлено и не обсуждается) или полная потеря общей действительной реальности (что угодно может быть чем угодно)? Это ведь вопрос принципа, а не содержания.
Читала статью об этом — поймала себя на том, что постоянно пытаюсь схватить авторов за политический «хвост» и сказать — агааа! Так вот вы кто! Но это, конечно, тоже часть той же коррозии — желание согласиться или отказаться от идеи только потому, что её высказывает кто-то не тот (не человек, которому я доверяю; не человек из моего круга; не человек с моими мнениями; etc).
Авторы приводят в пример техасский билль об образовании (TX H.B. 3979, 2021), который предписывает «изучать текущие проблемы с различных и противоречивых точек зрения, не отдавая предпочтения какой-либо одной точке зрения». То есть, получается, есть хорошие ребята и с той, и с другой стороны? Ковид одновременно пандемия и нет? Может ли образование (и знание вообще) быть нейтральным?
Школы и высшие учебные заведения считаются местом, где учащиеся учатся ориентироваться в сложных социальных отношениях. Тем не менее, мы достигли точки, когда культура безопасности достигает кульминации, подавляя когнитивное разнообразие (Haidt, 2016). На протяжении десятилетий студенты были ограждены от “оскорбительных” взглядов, которые могут вызвать эмоциональный или интеллектуальный дискомфорт, поскольку существует множество аспектов любого явления, включая взгляды, прямо противоположные их собственным. Между разговорами, с одной стороны, и дискуссиями и диспутами, с другой, нет четкого различия, вот почему первые случаются редко и быстро переходят во вторые. Латинский корень слова conversation — conversare, что означает “обращаться или пребывать с кем-либо”. В этом есть большой смысл, поскольку основной компонент беседы — слушать, а не высказывать свое мнение, и делать это с открытым сердцем, чтобы представить себе жизненный опыт другого человека. Напротив, слово "обсуждать" происходит от слова "discutere", что означает "разделять". Суть этого неправильного представления заключается в том, как мы думаем о знаниях, используем их и обучаем им: думаем ли мы о них как о доступных для обнаружения фактах, которые мы можем использовать, чтобы подчеркнуть существующее понимание, или мы думаем о них как о нестабильных и постоянно меняющихся? Хюбнер (1979/2008) напоминает нам, что цель любой идеи и теории — служить ступенькой к более сложному пониманию явления. Следовательно, знание следует понимать “как источник критики и воображения, а не как предписание” (с. 301). Если критическому мышлению не учат и не практикуют его регулярно, редукционистские характеристики пропагандистского мышления могут показаться привлекательными из-за своей простоты.
Varbelow, S., & Yaworsky, W. (2023). Education, Democracy, and Propaganda: An Epistemological Crisis. Critical Questions in Education, 14(1), 1-13.
❤10
Был в этой статье и список для различения пропаганды (!) и критического мышления: можно с его помощью себе задать несколько, вполне вероятно, не слишком приятных вопросов. Себе — как частному лицу, думающему собственные мысли о мире, и себе — как политическому субъекту, принимающему решения, участвующему в разговорах, публикующему постики и тд.
❤12🔥1