Просыпаясь, Вероника чувствовала под головой странную мягкость подушки вместо привычной жесткости мужского плеча. Когда шла умываться и чистить зубы, взгляд автоматически утыкался в стакан с одинокой зубной щеткой. На кухне она по привычке ставила две чашки на поддон кофемашины и только потом понимала, что сделала. В коридоре до сих пор половина шкафа стояла пустой. Сколько раз пыталась, а рука все равно не поднималась это изменить. Хотя, вроде бы, что сложного в том, чтобы раздвинуть вешалки. Но ей казалось, что скрыв эту пустоту, она соврет самой себе. Сделает вид, что забыла и ей уже все равно.
Наверное, Вероника была мазохисткой, но ей по-своему нравилось, что все в квартире напоминало о Владе. Его больше не было в ее жизни, но память о нем оставалась. Как будто он только ненадолго вышел. Так квартира превращалась в своеобразную коробку Шредингера, по которой Вероника бродила, делая вид, что когда-нибудь Влад вернется. И сама на себя злилась за это, так сильно сжимая зубы, что челюсть сводило болезненным спазмом. Потому что знала — Влад не вернется.
Первый месяц у нее еще была хлипкая надежда, но Вероника быстро от нее избавилась, смыв в унитаз. Буквально, вместе с кровавой туалетной бумажкой. Но даже простившись с неслучившейся беременностью, она не смогла настолько отчаяться, чтобы смириться. Покорно принять произошедшее. Перестать страдать. Она знала, что нужно, но у нее просто не получалось.

Внешность бургграфа была чарующей, правда, только когда он молчал. А делал это он нечасто.