Внезапно зайду с относительно сезонным, а именно хэллоуинским, контентом: прошлогодний сериал «Падение дома Ашеров» вполне подойдет для того, чтобы немного испугаться и немного приобщиться к творчеству Эдгара По. Вдохновившись названием заглавного рассказа, авторы сериала рассказывают натурально историю вознесения и крушения очень своеобразного семейства.

Это не буквальная экранизация, скорее фантазия, активно работающая с темами и образами самых известных рассказов и стихотворений По: будут и ворон на античном бюсте, и обезьяна-убийца, и золотой жук, и медленно приближающийся к приговоренному маятник, и бутылка амонтильядо, и даже следователь Дюпен, хоть и не такой блистательно непогрешимый, как в книгах. И, конечно, безумие, очень много безумия, которое толкает героев на самые невообразимые поступки.

Сериал разгоняется долго и неспешно, но постепенно обрастая флешбэками и подробностями, к финалу становится почти душераздирающим. Это убедительное погружение в мир По, которому перенос в современность нисколько не помешал, скорее даже помог – избавил от необходимости строить готические замки и заполнять туманом сонные лощины. Ужас у По – это не (только) пугающий антураж, отравленное вино, казематы, паутина и вороны; в его мире духи смерти сопровождают людей еще при жизни, а люди сами с поразительным энтузиазмом роют себе могилы. И вот это ощущение неотвратимости и вездесущности смерти сериал передает хорошо – с подобающими тону По красотой и торжественностью.

Физическое, буквальное падение дома Ашеров только закрепляет длившееся годами разложение:

<…> трещина, что зигзагом пересекала фасад от самой крыши до основания <и ранее была едва различима>, теперь быстро расширялась… я увидел, как рушатся высокие древние стены… раздался дикий оглушительный грохот… и глубокие воды зловещего озера у моих ног безмолвно и угрюмо сомкнулись над обломками дома Ашеров.

В начале сериала был соблазн разложить это милое семейство по смертным грехам (их как раз семеро), но по сути все они одержимы одним – тщеславием, которое так любил дьявол с лицом Пачино. Почти не заметное на первых порах – небольшая уступка, микросделка с совестью, какое-нибудь безвредное допущение – тщеславие накапливается в организме, как ртуть, чтобы через много лет привести к финалу одновременно внезапному и закономерному. И можно, конечно, сожалеть о несостоявшемся чувствительном поэте, без осадка растворившемся в бесчувственном фармацевтическом магнате, но путь свой он выбрал сам:

И душа моя из тени, что волнуется всегда,
‎Не восстанет — никогда!

#БеспорядочнаяЭкранизация

«Смешная девчонка», Ник Хорнби

Это редкая книга, которую честно и исчерпывающе описывают цитаты из рецензий на обложке: «крайне развлекательная», «уморительно смешная», «теплая, забавная, трогательная», «такая простая и легкая и в то же время такая деликатная и глубокая». И мое любимое: «simply unputdownable», – звучит объемнее и точнее, чем дежурное русское «невозможно оторваться».

Смешная девчонка – это Барбара Паркер, которая мечтала стать комедийной актрисой и, не без участия удачно стекшихся обстоятельств, получила роль в ситкоме на BBC (до того, как появилось слово «ситком»). Несмотря на название, история не только о ней, а обо всей команде: дуэте сценаристов, продюсере, втором актере. Хорнби вообще отличается искренней симпатией к своим героям, со всеми их слабостями и глупостями, но в этот раз они вышли какими-то особенно человечными. Не в смысле поразительной глубины характеров или тончайшей психологической проработки – хотя, может, суть тончайшей проработки именно в том, что она не так уж и бросается в глаза, – а в том смысле, что они похожи на нормальных хороших людей, с которыми приятно разделить часть своей жизни. «Смешная девчонка» предлагает не выйти из зоны комфорта, а хотя бы ненадолго в нее зайти.

Способствует и время действия, свингующие 60-е, которые в Британии не были омрачены убийствами Кинга и Кеннеди и разорвавшей общество вьетнамской войной. Просто наконец-то стало хорошо, «как-то ярче, свежее, моложе»: подросло первое послевоенное поколение, смягчились какие-то из особо устаревших законов, женские юбки стали короче, а мужские стрижки – длиннее, The Beatles уже затмили популярность Иисуса, а телевидение стало достаточно массовым, чтобы ситком BBC могла посмотреть буквально вся страна.

Кембриджский выпускник Хорнби всегда строго придерживается того, что оксибриджское образование скорее выброс и точно не повод считать себя лучше других. «Что за ужасная штука образование, если оно порождает людей, которые избегают развлечений и презирают развлекающихся». В этом смысле «Смешная девчонка» – вершина его творчества, остроумное и изящное признание в любви любителям легкого жанра, тем, кто умеет видеть смешное и очаровательное в бытовых трудностях и рутине, в мелких радостях и разочарованиях, в своей неуверенности и экзистенциальном кризисе, во встречах и расставаниях, в том, что всякое счастье неизбежно конечно – в общем, в том, что называется обычной жизнью.

📕

Всегда находится момент, вспоминая который говорят: «Именно тогда всё пошло не так». Но Тони, как профессиональный рассказчик, знал: если хорошенько присмотреться к любой истории, этот момент будет отдаляться, и отдаляться, и отдаляться, и следы этого «не так» будут заметны уже в самом начале – конечно, если история сделана хорошо.

#БеспорядочнаяРецензия

Посмотрела недавно уже не очень свежий сериал «Рипли» с Эндрю Скоттом в заглавной роли, про который слышала много хорошего. Это экранизация самого известного детектива Патриции Хайсимт про предприимчивого паренька, который убил своего богатого приятеля Дикки Гринлифа и присвоил его жизнь. Посмотрела и ну не знааааю. Когда думаю об этом сериале, чаще всего в голове всплывает слово «претенциозный».

Я очень люблю Эндрю Скотта, но он же старый. Это примерно как Виктор Добронравов в роли Онегина – неважно, насколько актер хорош по гамбургскому счету, герою ни при каких обстоятельствах не должно быть 40. Рипли молод и голоден (во всех смыслах), он видел только скучную бедную жизнь, влезал в новые долги, чтобы оплатить старые. Именно поэтому его так завораживает dolce far niente Дикки: ему даже в голову не приходило, что можно жить на солнечном даже в ноябре побережье, заниматься тем, что ты сам называешь «живописью», планировать Рождество в Альпах и сгонять в Неаполь, чтобы купить духи и посмотреть Караваджо – «как, ты не видел Караваджо? это надо срочно исправить!»

Караваджо вообще поминается очень, слишком упорно – еще бы, такая метафора пропадает: талантливый художник, живший на чужие деньги, и одновременно убийца, долгое время бегавший от властей. Режиссер Стивен Зеллиан не слишком доверяет своим зрителям, поэтому не только проговаривает все вслух, но даже делает вставной эпизод про Караваджо, и томно сидящий в кресле гений через затемнение переходит в томно сидящего в кресле Рипли. Зеллиан попался в анкедотическую ловушку крестика и трусов, из которых желательно все-таки выбрать: если снимаешь для умников, зачем разжевывать каждое слово, если для всех-всех-всех, на фига выпендриваться? В сериале все метафоры повторяются дотошно и назойливо, чтобы никто ничего не пропустил. Рипли, например, бесконечно и мучительно лазает по прекрасным итальянским лестницам, которые должны символизировать лестницы социальные – в первой серии это забавно, к третьей от них уже подташнивает, когда в пятой к ним добавляется хронически неработающий лифт, становится даже немного смешно.

Снято все в монохроме – вероятно, чтобы было больше похоже на кяьроскуро (тут можно закатить глаза, чтобы увидеть свой мозг) – и сериал все время пытается развалиться на пачку эстетских черно-белых открыток: римский мрамор, античные развалины, венецианские каналы, улочки, арки, кафе. Хотя как по мне, средиземноморские пейзажи из этой эстетики выбиваются, и намного убедительнее выглядели бы в цвете, да и Рипли в тяжелой и темной нью-йоркской одежде на ярком солнце смотрелся бы чужероднее. (Умолчу о том, что по Венеции Рипли почему-то рассекает под вальс Шостаковича, чтобы еще раз не закатывать глаза.) Сюжет за пределами красоты ради красоты невыносимо подробен избыточными подробностями: Зеллиану нужно показать каждую ступеньку, об которую ударилась голова трупа, или телефон, полминуты звонящий на столе по-южному нерасторопного полицейского дежурного, или отмывание крови от всех объектов в квартире – и так восемь серий.

Большая проблема этого сериала в том, что экранизации «Талантливого мистера Рипли» уже есть, и одноименный фильм Мингеллы, который длится чуть больше двух часов, умудряется передать сюжет оригинала не менее подробно, а молодые Мэтт Дэймон и Джуд Лоу составляют куда более убедительную пару Рипли–Гринлиф, и вообще-то это тоже красиво. Как и молодой Ален Делон в «На ярком солнце», и там реально ослепительно много итальянского солнца. Ну а если есть задача восемь серий посмотреть, что Эндрю Скотт крут («Скучали по мне? Скучали по мне?»), я бы рекомендовала второй сезон «Дряни» или чудную идиотически смешную «Мою жизнь в кино». И глаза закатывать не придется.

#БеспорядочнаяЭкранизация

«Дом, в котором», Мариам Петросян

Второе произведение подряд в жанре «нытье, о том, про что слышала хорошее». В отличие от красивого сериала Зеллиана, роман Петросян про интернат для странноватых подростков я не смогла осилить до конца, и это приблизительно пятая книга, которую я не дочитала в жизни. Не сказала бы, что это проблема книги, скорее, проблема завышенных (или просто неверных) ожиданий; понять, почему у «Дома» столько поклонников, я вполне могу.

Есть мнение, что мы больше всего любим то, к чему приложили больше усилий: проект, над которым пришлось поработать сверхурочно, человека, чьего расположения надо было добиваться. Во-первых, такие «проекты» занимают много времени, и нам намного приятнее думать, что оно было потрачено на что-то важное и значительное. Во-вторых, мы неизбежно оставляем в них часть себя: всё, что придумали и передумали для и в процессе реализации.

С книгами эта логика тоже работает, а «Дом» под определение книги, к которой можно приложить усилия, подходит идеально: в нем больше 800 страниц, их всяко не получится проглотить за вечер. В «Доме» примерно тысяча героев, весьма колоритных и своеобразных, хотя прописаны они скорее намеками и полутонами: вместо имен у них клички, причем обычно не одна, а несколько. Прошлого за пределами Дома, в «наружности», почти ни у кого нет, как, кажется, и будущего. Их связывают запутанные отношения, любови и ненависти, о которых не принято говорить напрямую; не говорить ничего напрямую вообще один из основополагающих законов Дома. Дом существует вне времени и пространства: некоторые детали позволяют предположить, что это все-таки XX век и скорее его окончание, но место я бы определить не взялась, бэкграунд у героев, по крайней мере, не советско-российский.

Сюжетные линии не столько развиваются – у большинства нет внятного начала или конфликта (про развязки с уверенностью не скажу, но слышала, что и они не являются обязательными) – сколько просто существуют. Такой формат предоставляет огромное поле для фантазий, додумываний, переосмыслений, фанфиков – вовлеченный читатель становится своего рода соавтором. «Дом» можно наполнить таким количеством смыслов, что я не удивлюсь, если у каждого он вообще свой.

Водораздел проходит именно здесь: если вам в «Доме» понравится, из него можно – силами Петросян, но и своими – выстроить целую вселенную, и бродить там ночью с фонариком, пугаясь теней, вместе с любимыми героями и подстраивать их под себя, чтобы они стали еще более любимыми. Текст сильно сопротивляться не будет. Если «Дом» не понравится, это тоже навсегда – лучше и понятнее не станет, легкости стиля не прибавится.
Вот вполне показательная цитата для примера:

Новый закон поспособствует этому. Он поспособствует еще многому, помимо упомянутого, но это уже не моя забота. Или моя? Мы – вожаки – созданы для забот. Нам положено пресекать непресекаемое или по крайней мере сокрушаться о невозможности пресечь. Проку от этого ни малейшего. Одна головная боль.

У меня, к сожалению, вышла «одна головная боль». Но если есть задача как следует эскапнуться и максимально дистанцироваться от «наружности», временами куда более абсурдной, чем лайтовый магический реализм «Дома», вполне можно попробовать.

📚
Чтоб вы не подумали, более понятные и нормальные мысли там тоже в наличии:

Если бы ты так не зацикливался на том, что тебя никто не понимает, может, у тебя хватило бы сил понять других.

#БеспорядочнаяРецензия

Писала в октябре про О. Генри, что его, по-моему, можно читать в любой момент и с любого места. Но вчера обсуждали с товарищами его рассказы, и высказывались мнения, что это что-то вроде длинных и плосковатых анекдотов, притом не очень смешных: почитать в средней школе было ок-норм, но сейчас мы это переросли и сами прекрасно знаем всё, что О. Генри мог бы нам рассказать. Считаю необходимым высказаться, а телеграм-канал, как известно, лучшее место для размахивания кулаками после драки.

Вчера упоминался рассказ «Третий ингредиент», и он как раз отлично объединяет в себе лучшие особенности стиля О. Генри. Формально это действительно вполне себе анекдот – коротенькая история с неожиданными и довольно дурацкими поворотами. Хетти увольняют с работы, она на последние деньги покупает два фунта мяса, идет домой с мечтой сделать рагу и обнаруживает, что у нее кончилась картошка. Расстроенная Хетти быстро придумывает, как приготовить просто мясо, но на кухне своего чего-то-вроде-общежития встречает новую соседку, Сесилию, которая как раз чистит картошку. Очень неэкономно. Хетти дает полезный совет и предлагает объединить их запасы для общего блага. Сесилия охотно соглашается и делится с Хетти не только картошкой, но и своей печальной (без шуток) историей, которая помимо прочего включает встречу и расставание с молодым человеком, он очень помог Сесили, но она ничего о нем не знает. Хетти внимательно слушает, попутно сокрушаясь, что в их рагу ужасно не хватает лука. Выйдя за водой, Хетти на лестнице встречает так необходимую им луковицу – в руках молодого человека, конечно же, того самого.

Эта внешняя история вполне занимательна сама по себе, но, если начать разбираться, О. Генри на десяти страницах успевает рассказать не только сам этот анекдот, но и историю Сесилии, и историю Хетти, ее устройства на работу и увольнения, историю нисколько не полную удивительными и замечательными совпадениями, напротив, весьма типичную для небогатой девушки в Нью-Йорке начала XX века. Все это с обычными для него описаниями, которые парой штрихов рисуют целую картину: «деловитый, хладнокровный, безличный, плешивый молодой человек», – и ироничными ремарками в сторону: «Сюжет почти всех хороших рассказов в мире построен на неустранимых препятствиях, поэтому не придирайтесь, пожалуйста». Как по мне, это как раз весьма объемно, точно и остроумно, хотя в вопросе смешного и несмешного мы неизбежно будем упираться в разноцветность фломастеров. Я даже не об этом, я о третьем ингредиенте.

Формально это, конечно, лук. Но я бы сказала, что история не только о рагу и даже не только о (хорошо если счастливых) случайностях, управляющих нашей жизнью. Никакой из этих случайностей не случилось бы без Хетти – без ее внимания к людям, с которыми ее сталкивает жизнь. Она помогла на тот момент незнакомой Сесилии советом, а потом и едой. Она, увидев парня с луковицей, не только не обломалась с ним заговорить, но и обратила внимание на его поведение, предположила, что именно его ищет Сесилия. Ее соучастие в жизни в общем чужих людей сделало возможным их теоретическое совместное счастье. И вот это со-участие и есть тот самый третий ингредиент, без которого «рагу» бы не состоялось.

О. Генри мог бы намекнуть читателям, что условные он и она были в одно время в одном здании, но так и не встретились – велика ли премудрость не встретиться со случайным знакомым в Нью-Йорке – и это тоже был бы отличный рассказ об иронии судьбы. Но он предпочитает рассказывать о том, как не очень-то счастливая девушка в день, когда ее уволили (!), находит в себе доброты и сил смотреть на других и помогать им по мере возможностей – ведь это, право слово, такая мелочь и почти ничего не стоит. Именно это я называю терапевтическим эффектом рассказов О. Генри – напоминание о силе небезразличия и сочувствия, о том, что даже небольшое доброе дело может стать для кого-то исключительно важным. Что необязательно сворачивать горы, чтобы сделать мир немного лучше.

#КлубВоображаемыхДуэлей

Самое время подводить итоги года или рассказывать о хорошем и добром, но я досмотрела «Преступление и наказание». Причем до последней серии была уверена, что буду сериал хвалить, как любопытное прочтение романа, и хвалить даже немного сильнее, чем он мне понравился, потому что очень уж незаслуженно из него сделали пугало.

Твердо убеждена, что самую классическую классику необходимо иногда доставать с дальней полки, встряхивать и проветривать. Привычка смотреть на произведения школьной программы, как на что-то, высеченное в камне, по сути своей порочна, она низводит их до бездушности и безликости кратких содержаний. Из таких готовых сочинений и происходит убеждение, что Достоевский совершенно нормальный, даже нормативный, классический писатель. Достоевский как раз совершенно ненормальный, этим и прекрасен. Он выворачивает своих героев наизнанку, сдирает с них кожу и отправляет искать свет в самых мрачных безднах. С читателя при удачном раскладе тоже счищается немного отмерших клеток.

Злополучный сериал Мирзоева, безусловно, очень странный, но он по крайней мере не безликий. Он смотрится безумным: смешивает явь со сном, путает землю с небом, растворяет героев в бесконечных отражениях, являет физическое воплощение воображаемого черта – но не исключено, что бОльшая проблема в том, что сериал, наоборот, недостаточно безумен. Все привидения, зеркала, подворотни и сжимающиеся дворы-колодцы строго выверены, намного строже, чем в (честно говоря) довольно безалаберных текстах Достоевского, писавшего на скорость и ради гонорара. Раскольников, например, все время ходит в разных толстовках: размышляет об убийстве в красной, как будто она уже в крови, убивает в желтой – патентованный цвет душевной болезни, мается содеянным в безлико-болотной, намекая, что такой она всегда на самом деле и была. В его квартире на видном месте светится неслучайно-революционная вывеска улицы Декабристов. Соню до и после прихода в, кхм, профессию, и вовсе играют две актрисы, отлично подобранные. Очень хорош мультик на титрах про маленького человека и его ужас перед большим городом, с намеком на игроманию и на то, что всеми играет судьба. Это все не потрясающе ново, но вполне качественно, «была проделана большая работа», совершенно серьезно.

Речь героев, состоящая из прямых цитат или стилизованная под них, звучит максимально неорганично современному сеттингу, и за это Мирзоеву тоже регулярно прилетало. Но люди и в XIX веке так не говорили: люди говорили, как в романах Достоевского, исключительно в романах Достоевского. И если можно ставить в современных костюмах Шекспира и разговаривать при этом невероятными фразами, значит, можно и Достоевского – стиль его не менее характерен, и это сразу плюс к атмосфере и узнаваемости.

В общем, сделано все годно, с изрядной долей иронии, которую добавляют в особенности тот самый воплощенный Черт и прекрасная квартирная хозяйка. И я бы похвалила что-нибудь еще: весьма характерного Свидригайлова и еще более характерную Катерину Ивановну, странный, но подходящий саундтрек, мрачный Питер, в котором только и дела, что с ума сходить. Но придуманный Мирзоевым финал расстроил меня просто невероятно.

Режиссер, судя по всему, хотел сказать, что мир сошел не столько с ума, сколько с оси, и никак не может на нее вернуться, испортился так фатально, что ни на какие человеческие жертвы просто не обращает внимания. Но именно это, а вовсе не костюмы, реплики или сеттинг, как раз не имеет и не может иметь отношения к Достоевскому. Для него мир никогда не может быть настолько плох и темен, чтобы в нем не нашлось места раскаянию. И, что важнее, злоба и темнота мира никогда не могут служить оправданием для отсутствия раскаяния, как и бездарнейшая отмазка, что «никому нет до этого дела». Так что Мирзоев снял красивый и весьма изобретательный сериал, который стоило бы назвать «Преступление и преступление», к сожалению.

#БеспорядочнаяЭкранизация

А чтобы не заканчивать так мрачно, пожелаю вам в наступающем году смело выбирать свой путь и не бояться быть оригинальными, но не забывать, что свет все-таки обычно не снаружи, а внутри.

«Господь – мой брокер», Кристофер Бакли и Джон Тирни

Брокер с Уолл-стрит, неудачливый настолько, что его коллеги выработали привычку следить за его ставками и ставить наоборот, чтобы окончательно не спиться, ушел в монастырь. Такой бедный, что монахам пришлось распродать все мало-мальски ценное, даже мраморные полы, и по необходимости практиковать умерщвление плоти из-за отсутствия отопления и еды. И в этот самый момент© на бывшего брокера снизошло озарение: случайно подслушанный обрывок разговора и ежедневная молитва сложились в выигрышный биржевой прогноз. И в этот же момент настоятель монастыря открыл для себя дивный мир книг по стремительному обогащению.

Бакли и Тирни пытались сделать вид, что пишут настоящую книгу по саморазвитию, поэтому на обложке первым ставят имя «Брата Запа», того самого бывшего брокера. Не знаю, мог ли кто-то поверить, что в их рассказе есть хоть слово правды, но с другой стороны, кто-то же верит, что можно стать миллионером за месяц, просто посылая правильные сигналы в космос. В принципе, все, что нужно знать об этой книге: именно отсюда родом знаменитое «Единственный способ разбогатеть при помощи книги о том, как разбогатеть – это написать ее». Это седьмой с половиной закон духовно-финансового роста, выведенный горьким опытом брата Запа.

После его биржевых успехов жизнь в монастыре меняется, как говорится, на 360 градусов: денежный поток возвращает мраморные полы и приносит толпы туристов, а тускловатая вера в Бога сменяется у большинства монахов искренней верой в финансовых гуру. Разных. Дело даже доходит до теологических споров в духе «Имени розы». Не знаю, зачем я все это так серьезно рассказываю – тоже делаю вид, что пишу настоящую рецензию. Это очень смешно. И цитаты из реальных книг по саморазвитию, авторы которых от шуточек Бакли и Тирни нисколько не пострадали и продолжают хвастаться многомиллионными тиражами на глянцевых суперобложках. И духовно-финансовые законы, и не менее финансовые тематические молитвы. И вывернутые наизнанку библейские аллюзии: монастырь назван в честь чуда в Кане Галилейской, и большую часть времени герои проводят в попытках превратить воду в вино (или хоть что-нибудь в вино, или чилийское вино в монастырское), а настоятель – в дегустациях лучших французских вин. И отсылки к «Поющим в терновнике», которых очень любит приглашенная специалистка по маркетингу. И бесконечные шутки про маркетинг.

«Господь – мой брокер» чаще называют сатирой на книги про успешный успех, но там не меньше сатиры на рекламу и маркетинг, который в хорошем, но немного старомодном переводе называют «организацией сбыта». Было бы здорово обновить перевод, добавить в него ставшие за двадцать лет более привычными KPI, знание бренда и ТВ-рейтинги, может быть, даже жуткий псевдопрофессиональный сленг, переполненный англицизмами в духе мемных «дитейлз и фэбрик». Моя профдеформация считает, что всем, хотя бы краешком причастным к «организации сбыта» будет даже еще смешнее среднего читать про планирование кампаний и креативность рекламщиков: «Поскольку Бог знает правду, не имеет значения, что вы говорите клиентам». Последствия безалаберного маркетинга, кстати, не менее ужасны, чем последствия упований на помощь эфира и космоса. Погрязшим в эзотерике монахам в итоге остается только по старинке надеяться на чудо и молиться.

Как в анекдоте:
– Уважаемые западные коллеги, как нам победить неблагоприятную финансовую ситуацию?
– Economy, just economy.
– Ну, иконами, так иконами.

📒💸

Слева от меня мафия, справа от меня «Шестьдесят минут» – именно к такой тихой, наполненной созерцанием жизни я стремился, когда искал убежища от внешнего мира.

#БеспорядочнаяРецензия

P.S. Этот пост заряжен на максимально успешный рабочий год. Перечитайте пять раз от конца к началу и идите уже наконец работать.

«Фашисты», Кирилл Рябов

Давненько я не признавалась в читательских факапах. В моей виртуальной стопке с книгами довольно много наименований, и некоторые лежат так долго, что я затрудняюсь вспомнить, почему именно они там оказались. Вот например, я в упор не помню, откуда взялась книжка современного российского автора Рябова. Я даже проглядела несколько каналов, где могла бы про нее читать, но там ничего такого не было. Ну ок. Я обычно придерживаюсь мысли, что, раз скачано, значит почитать стоит – о чем-то же я думала. В общем, начинаю я читать первую главу, знакомлюсь с героем, пытаюсь прикинуть его характер и мотивацию, а во второй главе фокус переключается на другую героиню. С ней я тоже знакомлюсь, а на третьей главе понимаю, что это сборник рассказов. Как вы поняли, канал не случайно называется «Беспорядочное чтение».

Важный момент: сборник не имеет отношения вообще ни к каким фашистам, героиню заглавного рассказа всего-навсего приглашают поучаствовать в массовке фильма про Великую Отечественную. Читая этот рассказ и несколько других до него, думала, что по уровню миллениальности герои Рябова превосходят даже героев провозглашенной голосом поколения (или уже ушла тема?) Салли Руни – настолько они узнаваемы во времени, возрасте и проблемах. У Рябова узнаваемость даже в каком-то смысле сильнее, потому что герои локализованы в намного более привычном и родном пространстве. Нехорошо, конечно, пенять на зеркало, но я все-таки не перестаю удивляться, как много в милленеиальской прозе страха перед жизнью: перед людьми, которых можно встретить в метро или на улице; перед магазином, где нужно купить хлеба; перед какими-то совершенно простыми и обыденными бытовыми делами; перед своими же, самостоятельно принятыми решениями о том, как эту жизнь жить. И еще одиночества, происходящего в значительной степени как раз от этого страха и от невозможности как-то вписаться, от постоянного подчеркивания своих уникальных и неповторимых углов.

От такого уровня узнаваемости, немного даже однообразной, я, признаться, немного расстроилась, но потом случился забавный рассказ про внезапную реакцию на очередное поражение любимой футбольной команды, в следующем рассказе появился магический реализм, в следующем – повторяющиеся герои, которые добавили уже знакомой истории дополнительных измерений. А на сладкое была самая интересная в сборнике повесть про героя, одержимого бесом – об этом ему сказали в самом начале, но он человек взрослый и разумный, поэтому в бесов не верит. Если воспринимать портретом поколения не только первые рассказы, а все в совокупности, получается намного симпатичнее – не так душно и страдательно. По разнообразию тем и впечатлений в общем лайк.

📗

– Как вы себя чувствуете?
«Ужасно. Меня предали. У меня похмелье. Мне не хочется жить. Я хочу взорваться и чтобы этим взрывом всех уничтожило».
– Нормально.

#БеспорядочнаяРецензия

Сегодня на повестке дня три жанровых вещицы, ни одна из которых не тянет на отдельный пост.

1️⃣ «Чужак в стране чужой» Роберта Хайнлайна расстроил простотой и прямолинейностью, неоправданно огромным объемом и не очень хорошим переводом (что вы знаете про циркульные пилы? а про аполлоновские культуры?). От одного из отцов-основателей ждала большего, в первую очередь – больше фантастики. Воспитанный на Марсе и вернувшийся на Землю Майкл Валентайн Смит по сути мало чем отличается от, например, Дикаря Хаксли: посторонний, вскрывающий несовершенства и абсурдность сложившейся системы.

В роли сложившихся систем:
• Американский политический режим – до такой степени американский, даже в рамках Всемирной Федерации, что местами сводит зубы. Несовершенства, которым, знаете ли, можно только позавидовать: любые попытки произвола легко пресекаются верховенством закона, нужно просто знать закон. Классическая цитата Черчилля о том, что «демократия – худшая форма правления», приписанная одному из героев, растрогала почти до слез.
• Религия – почти любая, но с явным упором на христианские секты с особенно безумными ритуалами. Религия абсурдна, потому что во многом нелогична и основана тупо на вере. С вас три тыщи долларов 600 страниц.

Что-то он позаимствовал у масонов, что-то – у католиков, что-то – у коммунистов, что-то – из практики рекламных агентств, равно так же, как раньше он без малейших угрызений совести составлял Новое Откровение из обрывков старых религиозных текстов.

2️⃣ «Купе смертников» Себастьяна Жапризо, наоборот, приятно порадовало. В купе поезда Марсель–Париж находят труп одной из пассажирок; одновременно с началом расследования начинается охота на других пассажиров этого купе, на первый взгляд никак друг с другом не связанных. Компактный, увлекательный и довольно хитровыдуманный детектив с необычной стилистикой: в нем почти нет диалогов, общение и мысли героев передаются косвенной речью. Фокус на разных героях в разных главах дает хорошую полифонию и поддерживает интригу. Классика жанра и просто хорошая книга для отдыха.

Глупо, но он тут же поднял глаза. Еще когда он был ребенком, у него появилась такая привычка: желание удостовериться, что никто не угадал твоих мыслей. Тридцать восемь лет.

3️⃣ «Заколдованная Элла» Гейл Карсон Ливайн – еще одна версия истории о Золушке, почти не имеющая отношения к одноименному фильму с Энн Хэтуэй (хотя фильм тоже неплох). Остроумная и смешная, особенно в начале, попытка разобраться, почему это Золушка была такой покладистой и приветливой и почему наследный принц вдруг влюбился в первую встречную. Бойкая и симпатичная героиня, бодрая динамика, без шуток прекрасный принц, который, помимо прочего, пишет совершенно обаятельные письма. Книжка-малышка для среднего школьного возраста и для тех, кто хочет ненадолго в него вернуться.

Айортийцы сначала думают, а потом уж говорят — и зачастую после длительных размышлений приходят к выводу, что сказать, собственно, и нечего. В айортийском парламенте громче всех выступают мухи.

Посмотрела «Пророка» и имею сказать по этому поводу, хоть это и не экранизация. А еще, кстати, это не биография. В фильме упоминаются, и даже по порядку, основные вехи: Лицей, молдавская ссылка, Михайловское сидение, декабристы, внимание Николая I, женитьба, дуэль – но именно как вехи, соединенные бесконечными переездами по бесконечным, вьющимся полями из ниоткуда в никуда, дорогам. Но никакой исторической достоверности искать не нужно, на это прозрачно намекают не только совершенно нереалистичные сеттинги и костюмы, но и весьма хронологически вольное обращение с пушкинскими текстами: «Евгения Онегина», например, цитируют примерно всегда.

Для молодого режиссера Феликса Умарова Пушкин не памятник в бронзе выкованной славы, но и не живой человек, которому полагалась бы бОльшая психологическая глубина. Скорее, Пушкин – это универсальная метафора Творца, и в этом смысле выбор персонажа бесспорен – кто же подойдет лучше, чем солнце русской поэзии, создатель литературного языка, ответ на любой риторический вопрос, наше всё, и прочая, и прочая, и прочая. Примерно в такой же роли используют Шекспира во «Влюбленном Шекспире», но это в Англии, говоря про Творца, можно рассуждать о прихотях и странностях собственно творчества, а в России поэт всегда больше, чем поэт, и всегда что-то кому-то должен. Поклонники хотят, чтобы он сочинял больше и интереснее, друзья – чтобы был рупором их общих идей, власть – чтобы придерживался нужной линии или молчал вечно. Сам поэт, в вихре этих противоречивых хотений, хотел бы чтобы от него все отстали хотя бы иногда побыть человеком, но это уж роскошь совсем невозможная.

Умаров сосредотачивается на отношениях с властью – их внимание сложнее игнорировать. Вторая лучшая сцена фильма – теннис с новым, недавно взошедшим на престол императором, который обещает полное содействие и сочувствие, интересуется политическими взглядами и предсказывает, что эта отличная игра в России вряд ли приживется (как бы дает понять, что из него-то пророк точно никакущий). Первая – дуэт с Бенкендорфом о том, что дает людям опору в темные времена. Иронично, что в этой паре властителей до жути спокойный Бенкендорф, который по ходу фильма меняет характерно кожаный плащ и бериевские очочки на мундир с орденами и графский титул, выглядит предпочтительнее: он, по крайней мере, несмотря ни на что твердо верен своему идеалу, тотальному контролю, и не набивается в друзья. В финальном разговоре Николай Павлович, наряженный маскарадным римским императором, ничтоже сумняшеся, врет Пушкину в лицо и ласково напоминает, что не стоит путать милосердие с мягкостью. Уже поняли.

Вдвойне иронично, что из заглавного стихотворения, завершающего фильм, загадочным образом пропала часть про язык, та, где «он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык». Ну правильно: не может же нормальный мужчина прилюдно такое произносить, мало ли кто что подумает. Оцените уровень: во-первых, Пушкин, конечно, наше всё, но и за ним лучше присматривать, чтобы чего не вышло; во-вторых, у пророка есть новые глаза, уши и сердце, но нет языка. Иди и жги. Ну или молчи, скрывайся и таи. Посмотришь там по ситуации. Если это новые бенкендорфы, то это анекдот на миллион, если шутка авторов, то это смешно, идеальная фига в кармане.

Заметно, что Умарову не хватает опыта в большом кино, тем более таком размашистом, но, как по мне, это ровно тот случай, когда лучше высказаться, как можешь, чем не высказаться никак. Несмотря на некоторые шероховатости, в «Пророке» есть очень удачные музыкальные номера, есть прекрасно вырастающие из сюжета стихи, которые Борисов читает просто замечательно, как будто он их и написал, есть трогательный Пущин и дико смешной Жуковский. Есть важная и до омерзения актуальная тема – когда ж она уже перестанет такой быть, чтобы можно было просто говорить про творчество.

#мысливслух

«Все огни – огонь», Хулио Кортасар

Не люблю книги, которые не понимаю. И фильмы, и спектакли, и картины, и события – и вообще все что угодно. Мне нравится понимать, что и почему было написано, или, по крайней мере, думать, что понимаю, я готова прилагать усилия к тому, чтобы в этом разобраться. В сборнике рассказов Кортасара я не поняла ровным счетом ничего, но оторваться от него не могла и буду настаивать, что он божественно прекрасен, головокружительно прекрасен.

Тысячи людей на тысячи часов – или дней, или лет – застрявшие в пробке под Парижем; семья, скрывающая от хрупкой матери смерть ее любимого сына; Че Гевара, размышляющий о музыке Моцарта под пулями кубинских властей; симпатичная медсестра, ухаживающая за направленным на плановую операцию ершистым подростком; бортпроводник, ровно в полдень залипающий на солнечный греческий остров; случайный посетитель театра; римский гладиатор, засмотревшийся на жену патриция; декадентсвующий любитель парижского полусвета. Этих героев объединяет совершенное ничего, интерес и прихоть автора, собравшего их под одной обложкой. Подвластные этой же прихоти, время и пространство сжимаются и растягиваются, ткань реальности истончается настолько, что сквозь нее не только просвечивает, но даже сквозит, радиоактивно потрескивает. Повествование внутри абзаца перещелкивается, когда кто-то из героев выходит из комнаты, бесконечная вереница машин становится метафорой жизни, а в пожаре античного стадиона натурально плавится телефон на прикроватном столике.

Можно поругаться, что это превосходство формы над содержанием (хотя критика формализма – это из следующего поста, ой), но в каждом рассказе есть минимум один сюжет и немалый риск, что он порвет в клочья. Так что это – превосходство автора над реальностью, мистическое умение создавать сколь угодно много как угодно переплетающихся реальностей на кончике пера. Это «Рисующие руки» Эшера: присмотритесь внимательнее, и вам наверняка удастся найти тот момент, когда плоскость приобретает объем, когда вымысел оживает. Продолжайте смотреть, смотрите внимательнее, смотрите, не отрывайте взгляд, пока голова не закружится (я уже говорила, что это головокружительно?) Видите? Это всё реальность, хотя ничего этого на самом деле никогда не было.

Хочется немедленно выучить испанский, начать читать «Игру в классики», переслушать Моцарта, влюбиться в Че, пойти в театр (или больше никогда в жизни не ходить в театр), поехать в Грецию, чтобы там, разбежавшись, прыгнуть со скалы в вечно теплое винноцветное море и в последний момент обнаружить, что прыгаешь с моста в Совиный ручей. Черт, это другой автор, другое время, другое небо. Я сошла с ума? Очень на это надеюсь.

Думая об этом позже – на улице, на загородной прогулке, – можно было бы счесть все это абсурдом, но театр и есть пакт с абсурдом, действенное и роскошно обставленное проведение абсурда в жизнь.

#БеспорядочнаяРецензия 🤪

«Шум времени», Джулиан Барнс

Роман английского автора о Дмитрии Шостаковиче оказался удивительно (или вовсе не удивительно) созвучен «Пророку». И в отношениях с властью, и в отношениях с самим собой, со своей совестью. Хотя мастерство Барнса в раскрытии противоречивой личности художника, конечно, намного, намного выше. «Шум времени» написан, как большое музыкальное произведение – симфония, концерт или… опера. Именно в жанре оперы Шостаковичу прочили блестящую карьеру, которую жирнющей линией перечеркнула знаменитая «анонимная» статья про «сумбур вместо музыки».

В начале романа, как в увертюре, заявлены все основные темы: творческий поиск и желание свободно выражать себя, причины и следствия популярности, болезненные отношения с (больной) властью и страх перед ней, история любви и история брака, которые, конечно, не совпадают, судьба, которая то ли правит всеми без разбору, то ли просто цепь нелепых совпадений. На протяжении романа эти темы развиваются, трансформируются в вариации, иногда довольно причудливые, но всегда сохраняют узнаваемое «звучание» – повторяющиеся рефреном слова и фразы: мысли, которые неотвязно крутятся в голове, вопросы, на который герой всю жизнь безуспешно пытается найти ответ, газетные заголовки, плакатные лозунги, обрывки непонятно почему запомнившихся разговоров. Это очень умно написано и филигранно переведено. (В этом контексте, кстати, совершенно поразительно, что переводила роман Елена Петрова, которую я кошмарила за Роулинг, здесь она проделала поистине титаническую работу.)

Вместо того, чтобы пойти по более-менее стандартной биографической схеме «больших» событий, Барнс выхватывает своего героя в трех моментах зависания, остановившегося времени: в первой части Шостакович проводит ночь на лестничной площадке, ожидая неминуемого (так в итоге и не случившегося) ареста; во второй возвращается из мучительно не оправдавшей ожиданий поездки в Америку; в третьей едет в машине по каким-то делам и сам уже, кажется, не помнит, по каким. Он постоянно возвращается к переломным моментам жизни, в том числе таким, которые вовсе не ощущались переломными. «Он» – это официальное именование героя, создающее удивительный эффект одновременного погружения и отстраненности: повествование идет как будто от первого лица человека, который думает о себе в третьем лице. Барнс усиливает трагическое мышление и мистицизм Шостаковича, который боялся високосных годов, и ожидал, что в эти годы с ним непременно случится что-то ужасное. Что-то непременно случалось. Впрочем, случалось и в обычные.

В до неприличия разгармонизированном мире, в шуме времени сумбур, конечно, не в музыке Шостаковича, скорей уж, в музыке сфер. И в душе, которая никак не может найти точек опоры, раздираемая внешними и внутренними противоречиями. Герой Барнса состоит из сомнений, звучит акцентами на слабую долю, он часто рассуждает о том, что искусство бессильно перед тиранией, как бы ни хотелось верить в обратное. Но музыка Шостаковича опровергает это и легендарной «Ленинградской» симфонией, и исполненной в 1953 году триумфальной Десятой симфонией. Поэтому, хоть «он» и замечает, что большинство поздних произведений заканчивает пометкой morendo (затихая, почти умирая), роман, напротив, завершается высокой чистой нотой – такой, которая вполне может пробиться сквозь шум времени.

🎼

Сидя в персональном автомобиле, он смотрел, как пейзаж за окном ныряет вверх-вниз и уплывает назад. И задавался вопросом. Вопрос был такой: Ленин считал музыку гнетущей. Сталин считал, что понимает и ценит музыку. Хрущев музыку презирал. Что для композитора хуже?

#БеспорядочнаяРецензия

P. S. Мне недавно попалась новость, что готовится экранизация с Аугустом Дилем (aka Воландом из прошлогоднего «Мастера и Маргариты»). Потираю ладошки, хоть и не очень понимаю, как можно всю эту нелинейность адекватно визуализировать.

«Дом духов», Исабель Альенде

В аннотациях к этой книге обычно пишут, что это образец магического реализма, в котором «всё реально и всё волшебно». Название тоже намекает, но особой магии в романе нет, да и духи присутствуют, скорее, номинально. «Дом духов» – это буквально дом, который главный герой строит для своей молодой жены; дом, который должен был стать, по замыслу героя, самым красивым во всей столице, если не во всей стране, а стал, по замыслу автора, олицетворением самой страны. А три хозяйки дома: бабушка Клара, мать Бланка и дочь Альба – воплощают этапы истории Чили XX века.

Клара действительно вполне традиционная «магическая» героиня: она общается с духами и видит будущее по звездам, иногда с трудом отличает реальное от потустороннего и молчала девять лет просто потому, что не хотела говорить. В начале, в части Клары, «Дом духов» сюжетно и интонационно так похож на «Любовь во время чумы», что хочется проверить, не пересекаются ли второстепенные герои. Ощущение усиливают бесконечные и бессчетные списки, которые то ли хоть как-то упорядочивают хаос, то ли, наоборот, увеличивают энтропию. В этом странном мире «действовали тайные силы человеческой природы и царило прекрасное божественное настроение, вызывающее чрезвычайные явления», часто ужасные, типа землетрясения или нашествия термитов, но Клара, вроде бы совсем не приспособленная к реальности, весьма успешно справлялась с их последствиями.

Когда фокус смещается на Бланку, тональность незаметно меняется, ее часть истории напоминает что-то среднее между хорошим латиноамериканским сериалом и «Сагой о Форсайтах», тем более что герой даже немного похож на Сомса – тем, что, кажется, нравится не благодаря, а вопреки воле автора. В части Бланки окончательно стабилизируется хронология: если раньше метками времени были события такие далекие, что в них сложно даже поверить – Первая, а потом Вторая Мировые войны, высадка на Луну, – то теперь можно ориентироваться по внутренним событиям: приходу к власти социалистов и президентству Сальвадора Альенде. История (Чили) окончательно обретает субъектность, а роман не менее окончательно порывает с магическим реализмом.

Совпадение фамилий писательницы и президента неслучайно: Исабель Альенде племянница того самого президента, свергнутого и убитого Пиночетом. Часть Альбы, ровесницы самой Альенде, реалистична уже в крайней степени, описывает зверства хунты и звучит очень, чтобы не сказать слишком, лично. И как-то совсем не внезапно оказывается, что «проклятая истеричная природа», которая так мучила героев в начале романа была куда меньшим злом, чем обиженные на весь мир люди.

Альенде не столько следует традициям магического реализма, сколько пытается от него уйти – сознательно и решительно. Недаром она дает своим героиням похожие, но неодинаковые «светлые» имена и поясняет: Клара «не являлась сторонницей повторения имен в одной семье, потому что это вносит путаницу в заметки о жизни». Магический реализм идет рука об руку с фатализмом: нелинейное время и постоянно повторяющиеся беды – хоть термиты, хоть чума, хоть десятилетний дождь – примиряют с неизбывностью и непременностью страданий. Героини Альенде, особенно младшая Альба, пытаются выстроить причинно-следственные связи, которые позволят вырваться из круга страданий и не множить насилие. Попытка интересная, хотя, признаться, не очень понятно, можно ли распрямить историю в одиночку, когда все вокруг продолжают искать у духов если не объяснения всех бед, то хотя бы утешения. Но, наверное, вслух сказать «я буду жить по-другому» иногда тоже неплохо.

📕

Дерево было таким высоким, что, говорят, с него можно было видеть весь город, но единственный, кто забрался так высоко, был слепым и не мог ничего увидеть.

#БеспорядочнаяРецензия

«Эйзен», Гузель Яхина

Прочитала новый роман Яхиной и еще раз убедилась, что мне не нужно читать Яхину. Возможно, в открывающей глаза «Зулейхе» все и было прекрасно, но у творческого метода Яхиной есть очевидные ограничения, которые сделали чтение беллетризированной биографии Сергея Эйзенштейна (для меня) почти невыносимым. Основное – потрясающая прямолинейность. Вдвойне потрясающая потому, что сама Яхина в послесловии и в промо-интервью повторяет, какой неоднозначной личностью был Эйзенштейн, любитель клоунады, пошлостей и аттракционов, главный идеолог юного советского кинематографа.

Эйзенштейн Яхиной, безусловно, интересен, но не как личность, а как художник на службе власти (внезапно главная тема весны в этом канале) и как художник, который творит историю. Режиссер, который визуализировал современные ему события в «Потёмкине» и «Октябре», и старину «Ивана Грозного», и совсем уж мифическую древность «Александра Невского», в этом смысле идеален. Да и тема действительно интересная. Тем интереснее, что Яхина ее практически закрыла, расходимся:

«Пусть <историей> владеют все – но не кто-то один. Пусть все рассказывают свои истории – свою Историю. И тогда в этом звенящем через века многоголосье потомки смогут расслышать надежду. Монополия же памяти преступна, ибо ворует у других. Более всего – у тех, кто еще не родился.»

Почему в звенящем многоголосье расслышится именно надежда, а не отчаяние, например, Яхина не поясняет. Как не поясняет и природу монополии: происки ли это авторитарной власти или талант художника, который сумел создать более убедительный образ.

В финале Яхина уподобляет Эйзенштейна Фаусту, который продал душу из желания познать все тайны мира, и за это стремление к истине в итоге был помилован. Вот только весь роман наводит на другую аналогию – пушкинский Сальери с его патологоанатомическим отношением к гармонии. Есть даже почти прямая цитата: «Манекеном не обойдемся, придется достать настоящий труп, чтобы разъять на куски». Аллюзию усиливает присутствие аж троих моцартов: учителя Мейерхольда, который «раскрыл секрет» власти над публикой, но любимому ученику рассказать «не пожелал»; вечного конкурента Дзиги Вертова, который снимал так искренне, что даже агитка про советскую промышленность пробуждала в зрителях самые нежные чувства; и постоянного соратника, оператора Эдуарда Тиссэ, который умел показать красоту самых обыденных вещей. Тогда как у Эйзенштейна «дар был редкого качества: в нем напрочь отсутствовало чувство прекрасного» и только «изображать пороки выходило мастерски».

Яхинский Эйзенштейн, взявшись творить Историю, всегда оказывался от нее в стороне: в Первую Мировую был еще юн и бегал с приятелями по рижскому взморью, Октябрьскую революцию застал в Петрограде, но воспринимал ее «как театральную постановку», в Гражданскую рисовал карикатуры на сослуживцев в воинской части где-то в Финляндии, там же во время Поволжского голода получал увеличенный паек молока (без этого акцента Яхина была бы не Яхина), в Великую Отечественную снимал в Алма-Ате «Грозного» на ленд-лизовский «Кодак». Кажется, Яхина парадоксальным образом закрывает в совруслите нишу, аналогичную западной литературе меньшинств – ту, где только индеец может рассказывать об индейцах, а белый нерожавший мужчина никогда не поймет чернокожую мать пятих детей. Только у нее это превращается в «не голодал в 20-е – не видел жизни, не расстреляли в 30-е – не художник». Позиция настолько агрессивная, что вызывает абсурдное желание возражать тупо из чувства противоречия. И от этого становится еще более тошно.

Можно попенять на феерически цветистый стиль: «три бочки абсента из яблок», «кровоточащие раны, вывернутые наружу», «резные губы» Зинаиды Райх (отличное название для команды на квиз) и Пушкина, который «пылал ко многим, а на некоторых даже женился» – но как будто и зачем. Лучшее в книге – анекдоты со съемок и тот самый оператор Тиссэ, который то летает на веревке над Одессой, то гоняется за свиньей по луже, и все это в идеальном костюме и с невозмутимым лицом. Потому что видит красоту в мире. Чего и вам желаю.

#БеспорядочнаяРецензия

Так вышло, что в мае у меня относительно много свободного времени, поэтому я не успеваю вообще ничего: страшно ленюсь, презираю (это эвфемизм) все дедлайны, внешние и внутренние. Читаю мало и медленно, поэтому и писать не о чем. Чтобы не молчать совсем уж неприлично долго, расскажу немного о разном.

Насмотрелась и наслушалась официальных отмечаний юбилея Победы до зубовного скрежета, до такой степени, что чуть не прибежала сюда ныть, как невыносима эта бесконечная кислотная вечеринка. Сдержалась, потому что хуже кислотной вечеринки – только кислотная вечеринка с нытьем. Часто вспоминала любимое из «Реквиема» Рождественского, «памяти павших будьте достойны», которое мне всегда звучало чем-то обязывающим, побуждающим задуматься, что есть достоинство, а в чем его нету вовсе. Расстраивалась. Еще чаще вспоминала замечательно подходящее из Пастернака (хотя там изначально вообще не о том):
Чем больше лет иной картине,
Чем наша роль на ней бледней,
Тем ревностнее и партийней
Мы память бережем о ней.

Тема Пастернака вообще неожиданно активизировалась. Сначала обнаружила, что ему на полном серьезе приписывают вот такую несусветную дичь. Знала, конечно, что в интернетах все врут, но все равно расстраивалась. Интересно, за что именно Пастернаку так досталось.

Буквально через пару дней оказалась, почти случайно, на могиле Пастернака. Вот там не расстраивалась: там хорошо, спокойно, зелено, совсем не пафосно, даже наоборот, пойди найди ее сначала. Борис Леонидович навязанным авторством не тяготится (по крайней мере, не слышно, чтобы сильно ворочался), можно даже сказать, что все там говорит о вечном примирении и о жизни бесконечной.

Вот сейчас подышу, расцеплю уже зубы и расскажу вам про хорошие книжки. Пока читаю, по рассказу в день, Тэффи, и вы почитайте, если хотите. Про нее как-то меньше говорят, чем про Зощенко, например, а она очень хорошая. У нее есть и очень смешное, особенно смешное оттого, что она рассказывает как будто с совершенно серьезным лицом, как будто вовсе ничего абсурдного в этом нет. Есть совсем несмешное, похожее на тургеневские стихотворения в прозе. А есть сразу смешное и несмешное, как жизнь. И особенно замечательно, что все это – и смешное, и несмешное – происходит, в сущности, из одного источника, из невозможности понять и принять жизнь со всеми ее странностями и несуразностями. Иногда это очень забавно, иногда страшно. Так и живем.

#впорядкебреда #мысливслух

«Золотой храм», Юкио Мисима

В 1950 году молодой монах сжег Золотой храм Кинкаку-дзи, прекрасное строение XVI века, памятник всех искусств своего времени, потому что внутри были не менее прекрасные, чем само здание, картины и скульптуры. Эта история так потрясла Юкио Мисиму, что уже через шесть лет, в 1956 году, он написал об этом книгу, которая довольно быстро стала тоже своего рода памятником, самой читаемой японской книгой в мире.

Повествование ведется от первого лица. Мидзогути, почти такой же, как настоящий поджигатель, молодой послушник дзэн-буддистской секты Риндзай, но тру-крайм и внутренний мир преступника Мисиму, кажется, волнуют довольно мало. «Золотой храм» – история, скорее, философская, чем психологическая, размышление о природе и сущности прекрасного, и в этом смысле роман намного ближе и понятнее западному читателю, чем можно было бы предположить по количеству упоминаемых специфически японских реалий и встречаемости «буддизма» и производных.

Не знаю, любил ли Мисима Достоевского, но в восприятии прекрасного они явно были на одной волне. Повторяя, что «красота – это страшная сила», мы чаще иронизируем, представляя героиню Раневской, которая кокетливо поправляет шляпку (и необязательно даже знать и смотреть «Весну», это уже загружено в подсознание). Но Достоевский-то был совершенно серьезен, продолжая, что «красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Герой Мисимы считает себя уродом, поэтому одержим красотой, идеей чего-то настолько прекрасного, что одним своим присутствием необратимо меняет мир, становится мерилом всех вещей. Этот абсолют красоты он вмещает в Золотой храм, и начинается та самая битва.

Если основное предназначение прекрасного – спасать мир, защищать людей от самих себя, почему вокруг так много зла? Как возможны разрушительная война и унизительное поражение, бедность, голод и несчастье. Герой Мисимы живет в постоянном противостоянии реальному миру, который категорически отказывается соответствовать идеалу, не приемлет красоту. Для него уничтожение прекрасного – попытка не только утвердить себя (хотя вопрос «тварь ли я дрожащая», безусловно, тоже звучит), но и перезапустить мир, откатить его к заводским настройкам и этим достучаться до людей, которые упорно не хотят ничего замечать. Но есть нюанс: убивая красоту в мире, в первую очередь убиваешь красоту в себе, и есть сомнения, можно ли потом жить с такими «заводскими настройками».

Самое замечательное в «Золотом храме» – что это только одно из возможных его толкований. Можно сместить акцент на гамлетовские метания между бытием и небытием, или на буддистское стремление убить кумира, чтобы приблизиться к просветлению, или все-таки на психологию обиженного на весь мир и оттого ищущего (само)разрушения мальчика. Мисима знатный мистификатор, мастер обманок и ловушек (его жизнь и смерть достойны отдельного романа, можно почитать в предисловии переводчика Чхартишвили (интересно, он тоже иностранный агент или только писатель Акунин?)); его рассказчик Мидзогути ненадежен настолько, что временами не верит себе сам – например, он заикается и постоянно повторяет, как мучительно для него начать разговор, но повествование ведется идеально ровно, даже в те моменты, где герои откровенно бредят.

Возвращаясь к моему пониманию романа, абсолюта прекрасного нет и быть не может, и это прекрасно. Но есть совершенно адская ирония в том, что Кинкаку-дзи восстановили, и он стоит себе в Киото, такой же совершенный, как раньше, такой же безразличный к делам и чаяниям тех, кто готов на него молиться, и тех, кто хочет его сжечь. Это, конечно, страшная сила.

🪷

В любом рассудочном построении, сколь бы мрачным и зловещим оно ни было, обязательно есть элемент опьянения – хотя бы собственной рассудочностью. А хмель всегда один и тот же, от чего бы ни пьянел человек.

#БеспорядочнаяРецензия

«Пустые поезда», Дмитрий Данилов

Случилось неожиданное продолжение темы буддизма или, наоборот, не буддизма. Хотя место действия – строго Россия, центральная ее часть, Московская и прилегающие области. По этим областям в крайней степени автобиографичный рассказчик (попросту – лично Дмитрий Данилов) ездит на пригородных поездах без конкретной цели, точнее, с целью максимально удалиться от всяческой конкретности.

Данилов – фанат железных дорог, особенно так называемых «малодеятельных», таких, по которым проходят два-три поезда в сутки, на которых половина станций даже не имеет названия и именуется просто «платформа n-ный километр». Кстати, не факт, что там есть платформа, часто это просто небольшая насыпь и табличка, едва виднеющаяся зимой из-под снега, а летом из-за кустов. Данилов знает все про самые распространенные и вовсе не распространенные модели тепловозов, электровозов и вагонов. Он рассказывает обо всем этом потому, что во время первой такой поездки умерла его мать, и он цепляется за хорошо знакомые и потому привычные факты, не желая думать или рассказывать ни о чем другом.

В первых поездках героя часто сопровождает пустота – та, что ничуть не хуже в комнате, чем снаружи. Он сознательно ищет ее, она является основной целью и главным содержанием этих поездок. Малодеятельные линии российских железных дорог способны поставлять пустоту в промышленных масштабах. В этих поездках с героем часто происходит ничего, и это ровно то самое двусмысленное «ничего», которое успешно объединяет пустоту с соломоновым «и это пройдет». Это настроение из текста считывается очень хорошо, если вы хоть раз смотрели в окно поезда и видели там «настоящий флаг России»: серое небо, черный лес и белый снег.

Тем интереснее наблюдать, как во второй половине книги пустота постепенно начинает наполняться. Воспоминаниями о друзьях и других совместных путешествиях. Проблемами, когда очередная поездка ломается на середине и не желает складываться, как запланировано. Звонками жене, которая умеет за пять минут решить проблему, казавшуюся неразрешимой. Матчами московского «Динамо», которое с трудом обыграло «Крылья Советов» и «как обычно» проиграло «Краснодару». Воспоминаниями о матери, которые герой себе в какой-то момент разрешает.

И получается необычная и по-своему очень обаятельная маленькая книжка о проживании утраты – ни капли не слезливая, даже напротив довольно забавная. Неимоверно познавательная в части организации железных дорог и выбора необычных направлений. Такая, которая самим своим существованием утверждает: и это пройдет. Немаловажное напоминание.

🚉

Поездки в таких поездах в чем-то подобны так называемому флоатингу, или сенсорной депривации, когда человек помещается в специальную камеру и покоится в воде с температурой, равной температуре тела, без проникновения света и звука, и расслабляется, и отдыхает, и на некоторое время отвлекается от мучительного ощущения себя и собственной жизни.

#БеспорядочнаяРецензия

P. S. Не могу не поделиться. Про матч «Динамо» и «Краснодара» я дочитывала в электричке, возвращаясь с (другого) матча ровно в тот день, когда «Краснодар» «как обычно» обыграл «Динамо» и впервые в истории стал чемпионом России. Данилов вряд ли был рад, зато я буквально орала чаечкой от эдаких совпадений.

«Лачуга должника», Вадим Шефнер

А вы знаете Вадима Шефнера? Мне про него рассказала мама, но помимо этого – в подборках, обзорах, каких-то других внешних упоминаниях – он мне, кажется, никогда не попадался. А это весьма любопытный и своеобразный автор. Формально советский фантаст, но требуется уточнить, что не просто советский, а ленинградский – в значительной степени гений места – и не совсем фантаст, а что-то такое… сложноопределимое. В «Лачуге должника» главный герой, когда ему приходится обратиться за советом к Шефнеру, говорит, что этот автор ему не очень нравится, потому что он вечно «смешивает бред и быт». Несмешно, но точно.

Каким бы ни было фантастическое допущение в рассказах Шефнера – действие в далеком будущем или на другой планете, находка волшебного артефакта, удивительное изобретение – люди у него всегда остаются людьми. Хорошо это или плохо, автор пока наверное не решил, скорее, все-таки хорошо. Его герои чаще всего маленькие и очень скромные люди, например, герою рассказа «Человек с пятью “не”» отец всегда говорил, что он «неуклюжий, несообразительный, невыдающийся, невезучий, некрасивый», и он так в это поверил, что никак не мог заметить, сколько добра сделал для окружающих. Рассказчик в «Лачуге должника» в начале очень характерно извиняется, что «вынужден присутствовать в своем повествовании». Он вообще выдающийся персонаж: настолько честный, что ни в ком не может даже заподозрить кривизны души, и настолько прямолинейный, что не в силах заметить чудо, даже когда оно живет с ним в одной комнате и ежедневно ярко и очевидно заявляет о себе.

«Лачуга должника» – единственный роман Шефнера, причем для романа весьма миниатюрный. Это история об излишней самонадеянности, большой ошибке и чувстве вины, которое может быть совершенно непропорциональным. Эпиграф рассказывает о человеке, который, потянувшись за цветком, смахнул с обрыва камешек, а тот вызывал обвал. Виноват ли человек в обвале? И что ему делать, если ему кажется, что виноват? Герой «Лачуги должника» мучится аналогичными сомнениями, отягощенными тем, что в молодости (советской и ленинградской, конечно же) ему достался эликсир, выпив который можно прожить миллион лет. С веками обнаружилось, что так долго тащить за собой груз вины – хоть реальной, хоть воображаемой – практически невыносимо.

Роман из позднего периода, и в нем ощущается некоторая усталость, или, может быть, Шефнеру все же комфортнее в короткой форме: завязка кажется затянутой, несмотря даже на фирменный шефнеровский юмор, который герои чаще всего не выкупают, и от этого еще смешнее; развязка, наоборот, слишком стремительна. Из середины вышла бы отличнейшая повесть – с абсолютно безумным сюжетом, напряженная, динамичная, местами даже жутковатая. В целом это хорошо, но начинать я бы все-таки советовала с рассказов, более емких и не обременяющих автора необходимостью раскрыть всю-всю-всю подноготную героев.

Не смогла выбрать из двух цитат. С этой просто ржу:

Ужас казнимого усугублялся тем, что над бассейном <который постепенно наполнялся водой> возвышалось нечто вроде кафедры, и там под зонтиком стоял дежурный поэт и непрерывно читал обреченному свои лучшие стихи и поэмы.

А эта слишком замечательно описывает идеальное советско-фантастическое будущее а-ля Ефремов:

Люди совсем врать разучились. Иногда даже скучно мне из-за этого. Я, может, последний человек на Земле, который врать еще умеет.

#БеспорядочнаяРецензия

Волею судеб начала читать «Письма русского путешественника» Николая Карамзина, и, похоже, где начала, там и закончила. Вовсе не потому, что книга плохая или неинтересная, а потому, что читать ее, при всем уважении к Карамзину, мне вовсе не за чем. При этом, что характерно, такое чтение #заставляетзадуматься. Я вот задумалась, как нонфикшен, в отличие от художественной литературы, все-таки привязан ко времени.

Научные идеи устаревают и постоянно обновляются, причем касается это не только точных наук, типа физики, но и гуманитарных (не могу избавиться от ощущения, что психология обновляется едва ли не раз в пятилетку). Это прекрасно, это и есть прогресс, но из-за этого научпоп середины прошлого века будет уже только ограниченно познавательным, а книги XIX века, скорее всего, будут читать только те, кто сильно интересуется конкретной темой и хочет проследить эволюцию идей в этой области.

С путевыми заметками или, современно выражаясь, травелогами в чем-то похожая история: они требуют очень хорошего знания контекста, иначе выходит чтение глазами без участия мозга. И дело вовсе не в том, что Карамзин писал свои «Письма» не по ходу путешествия в Европу, а во многом постфактум и в них, вероятно, нет свежести первого впечатления. И не в непривычном языке XVIII века – это как раз даже мило (кстати, в более поздних текстах редко где можно встретить столь частое неироничное использования слова «милый»). И даже не в том, что довольно скудные описания Кёнигсберга и Тильзита имеют совсем мало отношения к современным Калининграду и Советску. Книга адресована (образованным) современникам Карамзина, которые отлично понимали все реалии – и те, о которых он пишет прямо, и те, на которые только намекает: бесконечно сменяющие друг друга русско-турецкие и русско-шведские войны, которые пацифист и либерал Карамзин не одобрял, придворные интриги и противостояние екатерининских фаворитов, политическую ситуацию в Европе. Насколько же интереснее это было читать тем, кто без сносок понимал спрятанные за звездочками имена «любезных друзей» адресанта и отношения, которые их связывали; тем, для кого Кант был живой суперзвездой, а не древним философом.

Еще неплохо бы держать в голове, что формат именно писем не случаен: эпистолярный жанр был исключительно популярен в сентиментальной литературе. И что Карамзин был масоном, а в России в тот момент к этому были вопросики. И что многие его «любезные друзья» были в опале и изгнании. Но если держать это все в голове одновременно не очень интересно, то и интерес от чтения снижается до неразличимости.

Конечно, Карамзин был не первым, кто под видом «невинных путевых заметок» высказывал свои взгляды на общество – «Путешествие из Петербурга в Москву» к моменту публикации «Писем» уже было давно и прочно запрещено. Даже и по-человечески понятно, что, хоть сидя дома, хоть путешествуя мы думаем одной и той же головой одни и те же думы, и не только пропускаем увиденное через призму своего восприятия, но и видим порой в одной картине совершенно разное. Но если я люблю, например, Чехова и понимаю контекст его жизни и причины его экспедиции, мне интересен «Остров Сахалин». Если я понимаю, насколько эпична программная поездка советских писателей в США и с какими ограничениями она связана, мне смешно от шуток «Одноэтажной Америки». А пока мои знания о XVIII веке формальны и поверхностны и я, по невежеству, не имею намерения их углублять, чтение мое напоминает посещение «русским путешественником» убогого прусского трактира: «Карикатура за карикатурою приходила в трактир, и всякая карикатура требовала пива и трубки. Мне было очень скучно».

Простите великодушно, любезный Николай Михайлович.

Сегодня снова три произведения по цене одного, расположены по возрастанию приятности, хотя все три в целом неплохи. Возможно, это станет рубрикой.

1️⃣ «Корабельные новости» Энни Пру

Неплохая по задумке, но довольно сумбурная по форме история про обретение своего места и проживание прошлого. Перевод по недоброй традиции только добавляет сумбурности.
Журналист-неудачник после гибели жены, которая никогда его не любила, переезжает с двумя маленькими дочками из Нью-Йорка в старинный семейный дом на отшибе Ньюфаундленда. Там он узнает, что в мире бывают темы поинтереснее новостей местного самоуправления Нью-Йорка, что бывает зима по полгода и снег по пятьдесят сантиметров, и люди, которым почему-то не по фигу на тебя и твое мнение.
По настроению похоже на Фэнни Флэгг, но у Флэгг больше (само)иронии и она более последовательна и решительна в своей сентиментальности, поэтому читается убедительнее.

Тебе может показаться, что необходимым условием для приобретения лодки должно быть наличие воды. Так нет, для лодки нужны деньги. А вода совершенно не обязательна.

2️⃣ «Олимп, штат Техас», Стейси Суон

А вот представьте, что Юпитер и Юнона – обычная семейная пара из небольшого техасского городка. Ну может, не прям обычная, а довольно влиятельная, но только в пределах этого самого городка. И они пытаются как-то решить свои проблемы и проблемы своих взрослых детей.
Тоже довольно мило по задумке: Аид заведует похоронным бюро, его жена уезжает на лето к матери, Аполлон поет в рок-группе, Диана водит туристов на охоту, Марс не расстается с двумя огромными мастифами. Проблема в том, что богам не очень идет популярная психология – они немедленно перестают быть богами и приобретают неприятную степень занудства.
Впрочем, весьма полезно, чтобы вспомнить базовые мифы, узнала много нового об Орионе.

Они оба не считали пессимизм недостатком. Наоборот, он был постоянным источником счастья: любое нейтральное событие становилось победой над потенциальной невзгодой.

3️⃣ «Типа я. Дневник суперкрутого воина», Ислам Ханипаев

Как и заявлено в названии, это дневник. Второклассника Артура, который мечтает планирует стать крутым и злым воином и побеждать во всех драках, потому что это самый главный критерий успешности в Дагестане. (Ханипаев из Дагестана, поэтому ему можно так шутить.) Артур живет с «типа мамой и типа братом». Сначала кажется, что он, как и многие подростки, «выяснил», что его усыновили, но оказывается, что его маму прямо на его глазах насмерть сбила машина, а отца он с тех пор не видел.
Вместе со своими лучшими друзьями – один из которых, воображаемый, им только мешает – Артур пытается разыскать своего отца и разобраться, почему взрослые все время врут. И можно ли чего-то добиться без драк. (На удивление – да, даже в Дагестане.) История поначалу очень смешная, а потом не очень, но в процессе герой избавляется от всех своих «типа», и это хорошо. Очень удачный дебют и приятный роман-повесть взросления в том числе и для взрослеющих.

— А может, у тебя появились какие-нибудь идеи, как добавить в твою жизнь красок?
— У меня и так есть краски. Хотя черный цвет заканчивается.

#БеспорядочнаяРецензия #ТриВОдном

«Татарская пустыня», Дино Буццати

Молодой офицер Джованни Дрого после окончания военной академии по распределению отправляется пограничную крепость далеко и высоко в горах, где незаметно, в том числе и для него самого, проходит вся его жизнь. Вы прослушали краткое содержание «Татарской пустыни». Буццати сделал по сути единственным сюжетом своей повести утекающую сквозь пальцы жизнь, время, уходящее не то чтобы впустую – просто уходящее.

Татарская пустыня – это безлюдная скалистая местность, которая начинается сразу за крепостью. Почему, собственно, она татарская, никто не знает. Также никто доподлинно не знает, что расположено за пустыней и для чего построена крепость. Поговаривают, что со стороны пустыни могут прийти орды кочевников, или армия соседнего государства, или инопланетяне о семи ногах – но так поговаривают уже несколько сотен лет, и за это время в пустыне не видели ни души. Гарнизон крепости честно несет службу: выставляет дозорных, патрулирует стену, сменяет караулы – ежедневно ожидая чего-то значительного, что наполнило бы их усилия смыслом, и отчетливо понимая, что ничего никогда не произойдет.

Не люблю, когда на книги ставят возрастные ограничения в духе: «это надо было читать в пятнадцать, сейчас уже не то» (и даже подумывала написать про приключенческую литературу, о которой особенно часто так говорят и с которой у меня тяжело, но есть счастливые исключения). Но здесь сложно удержаться от воображаемой маркировки «30+» – вероятно, «Татарская пустыня» с возрастом будет восприниматься еще острее и больнее. Потому что, сколько бы ВОЗ не расширяла границы молодости, ощущение времени все равно меняется и «длинная череда лет, конец которой и разглядеть невозможно, непочатое сокровище, столь огромное, что оно еще успеет надоесть» до обидного быстро сменяется «смутной тревогой о безвозвратно ушедшем» и уже не уверенностью, а «иллюзией, что самое главное еще впереди».

Можно было бы утешиться тем, что герои Буццати – неудачники, которые просто не нашли в себе сил вовремя отказаться от бессмысленной службы в бессмысленной крепости. Но это не так: они самые обычные люди, и они не хуже других рационализируют свои решения: такая служба засчитывается год за три; поддержание крепости очень важно, ведь это государственная граница; если война все-таки случится, они будут на переднем краю и покроют свои имена бессмертной славой; да и вообще, у них отличные условия и лучший повар. Вполне логично остаться на пару лет, которые пресс рутины и непреходящее ожидание чего-то лучшего до ужаса легко превращают в пару десятков лет.

Буццати показывает, как привычка меняет героя: в первую ночь на новом месте Дрого не может уснуть из-за постоянно капающего крана, а в тысячную не может уснуть без него. Вернувшись в отпуск, герой чувствует себя чужим в родном городе, ходит в гости к тем знакомым, но они совсем другие. Привычка, конечно, заменяет счастье, но в уплату забирает широту взглядов и – ну да, снова время, очень много времени. Трагедия-то, в общем, не в том, что в обычной жизни не так много возможностей ярко проявить себя, а в том, что «с каждым годом мне нужно от жизни все меньше и меньше».

В воздухе уже пахнет осенью, вам не кажется?

⏳

Вехи, которые когда-то казались почти фантастическими, настолько они были далеки, вдруг замаячили довольно близко, напоминая о быстротечности жизни. Всякий раз, чтобы найти в себе силы тянуть лямку и дальше, нужно было придумывать какую-то новую систему, новые точки отсчета и утешаться тем, что другим еще хуже.

#БеспорядочнаяРецензия