Лень и упаднические настроения (а точнее попытка как-то с ними побороться) толкнули меня на скользкий путь ведения телеграм-канала. Постараюсь хоть с какой-то регулярностью рассказывать о том, что читаю, и о чем-нибудь около – посмотрим, что из этого получится.
Здесь точно не будет:
- логики в подборе литературы,
- систематичности в ее анализе.
Зато наверняка будет очень много субъективизма и вкусовщины.
Мне, сказать по совести, страшновато, но, говорят, со страхами надо бороться. Так что let's go!
Здесь точно не будет:
- логики в подборе литературы,
- систематичности в ее анализе.
Зато наверняка будет очень много субъективизма и вкусовщины.
Мне, сказать по совести, страшновато, но, говорят, со страхами надо бороться. Так что let's go!
Надо с чего-то начать, почему бы не с этого.
«Элеанор Олифант в полном порядке», Гейл Ханимен
Опытный читатель знает: если название книги утверждает, что героиня в порядке, она совершенно точно не в порядке. Он прав, с Элеанори Олифант что-то не так. По будням она ходит на работу в какой-то офис, где занимается делопроизводством и ни с кем не разговаривает; по выходным – выпивает пару бутылок своей любимой водки, спит, читает все подряд (хотя особенно любит Остин и Бронте) и разгадывает кроссворды. Все меняется, когда Элеанор встречает мужчину своей мечты – талантливого рок-музыканта, стильного и изысканного, который наверняка понравится ее придирчивой мамочке. Примерно в это же время у нее ломается компьютер и ей приходится обратиться за помощью к новому айтишнику – не слишком симпатичному, неопрятному и ужасно болтливому.
Опытный читатель может уверенно предположить дальнейшее развитие событий, но окажется прав только отчасти. Книга Ханимен не банальный ромком – в смысле не совсем ромком и уж точно не банальный. Это скорее история о равнодушии и неравнодушии, о том, какую (важную) роль в нашем «полном порядке» играют окружающие, которым зачем-то есть, а чаще почему-то до обидного нет дела до наших дел. О том, как страшно выходить из комнаты. Об умении общаться и о том, что никогда не поздно этим умением овладеть.
Повествование от первого лица добавляет юмора: любительница Остин и Бронте выражается изыскано и чересчур грамотно, и очень не одобряет окружающих, особенно того самого айтишника, которому «явно не хватает образования». Этот же прием позволяет полнее ощутить множественные мелкие провалы Элеанор в социальных взаимодействиях – и здесь хочется отдельно похвалить автора за бережное отношение к своей героине: мелкие неловкости по большей части ничуть не оскорбительны, но степень их провальности читатель (в теории более «нормальный») воспринимает с легкостью и удовольствием.
После ожидаемого кризиса (опытный читатель, конечно, был прав) роман становится немного слишком психотерапевтичным, что, с одной стороны, закономерно и даже правильно, а с другой – все-таки производит впечатление чего-то излишне современно-европейского. Так и ждешь в конце дисклеймера в стиле: если у вас есть трудности, не стесняйтесь позвонить по такому-то телефону. Приятно, что ироничность не отказывает автору и в этой части, и описание дальнейших событий сохраняет прежнюю очаровательную наивность. Не исключено, кстати, что даже опытный читатель найдет, чему удивиться, чтобы получить удовольствие и от сюжета, а не только от забавного стиля. А то и – чем черт не шутит – начнет внимательнее относиться к коллегам, которые всегда отвечают, что у них все в полном порядке.
📖
«Прекрасное стихотворение Эмили Дикинсон называется «Дикие ночи». В нем содержатся сразу два элемента, которые вызывают у меня необузданный восторг: необычная пунктуация и тема обретения родственной души после долгих поисков.»
#БеспорядочнаяРецензия
«Элеанор Олифант в полном порядке», Гейл Ханимен
Опытный читатель знает: если название книги утверждает, что героиня в порядке, она совершенно точно не в порядке. Он прав, с Элеанори Олифант что-то не так. По будням она ходит на работу в какой-то офис, где занимается делопроизводством и ни с кем не разговаривает; по выходным – выпивает пару бутылок своей любимой водки, спит, читает все подряд (хотя особенно любит Остин и Бронте) и разгадывает кроссворды. Все меняется, когда Элеанор встречает мужчину своей мечты – талантливого рок-музыканта, стильного и изысканного, который наверняка понравится ее придирчивой мамочке. Примерно в это же время у нее ломается компьютер и ей приходится обратиться за помощью к новому айтишнику – не слишком симпатичному, неопрятному и ужасно болтливому.
Опытный читатель может уверенно предположить дальнейшее развитие событий, но окажется прав только отчасти. Книга Ханимен не банальный ромком – в смысле не совсем ромком и уж точно не банальный. Это скорее история о равнодушии и неравнодушии, о том, какую (важную) роль в нашем «полном порядке» играют окружающие, которым зачем-то есть, а чаще почему-то до обидного нет дела до наших дел. О том, как страшно выходить из комнаты. Об умении общаться и о том, что никогда не поздно этим умением овладеть.
Повествование от первого лица добавляет юмора: любительница Остин и Бронте выражается изыскано и чересчур грамотно, и очень не одобряет окружающих, особенно того самого айтишника, которому «явно не хватает образования». Этот же прием позволяет полнее ощутить множественные мелкие провалы Элеанор в социальных взаимодействиях – и здесь хочется отдельно похвалить автора за бережное отношение к своей героине: мелкие неловкости по большей части ничуть не оскорбительны, но степень их провальности читатель (в теории более «нормальный») воспринимает с легкостью и удовольствием.
После ожидаемого кризиса (опытный читатель, конечно, был прав) роман становится немного слишком психотерапевтичным, что, с одной стороны, закономерно и даже правильно, а с другой – все-таки производит впечатление чего-то излишне современно-европейского. Так и ждешь в конце дисклеймера в стиле: если у вас есть трудности, не стесняйтесь позвонить по такому-то телефону. Приятно, что ироничность не отказывает автору и в этой части, и описание дальнейших событий сохраняет прежнюю очаровательную наивность. Не исключено, кстати, что даже опытный читатель найдет, чему удивиться, чтобы получить удовольствие и от сюжета, а не только от забавного стиля. А то и – чем черт не шутит – начнет внимательнее относиться к коллегам, которые всегда отвечают, что у них все в полном порядке.
📖
«Прекрасное стихотворение Эмили Дикинсон называется «Дикие ночи». В нем содержатся сразу два элемента, которые вызывают у меня необузданный восторг: необычная пунктуация и тема обретения родственной души после долгих поисков.»
#БеспорядочнаяРецензия
«Зима тревоги нашей», Джон Стейнбек
Этот роман я взялась читать из-за названия. Еще немного из-за Стейнбека, но в первую очередь из-за названия. «Зима тревоги нашей»… звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал.
Цитата из «Ричарда III», трагедии о Войне Роз, как бы намекает, что речь пойдет о жестокой борьбе за власть, и дажедва равно уважаемых семейства две противоборствующие династии наличествуют. Вопросами сакральности власти Стейнбек, конечно, не занимается, но личностная драма остается в сущности такой же: на что ты готов пойти, чтобы стать царем горы и, важнее, готов ли ты потом с этим жить?
Скромный на вид и замечательно саркастичный Итен Хоули работает в бакалейной лавке в маленьком городке, которым его семья раньше практически владела. Имя Хоули здесь еще помнят, но оно вот-вот умрет, как шум печальный, что Итена, на первый взгляд, огорчает, а при более пристальном рассмотрении – до дрожи бесит. Оброненный, в порядке шутки за утренним кофе, совет о том, как лучше всего ограбить банк, порождает идею; идея становится стратегией, обрастает тактикой, а потом сама жизнь подкидывает возможность за возможностью вернуть былое величие. За умеренную и вполне традиционную плату в убийство идеалов.
«Зима тревоги нашей позади», – ухмыляясь произносит шекспировский Ричард и запускает цепь интриг, предательств и убийств, которая прерывается только с его смертью. «Зима тревоги нашей позади», – напевает Итен, подметая пол в бакалейной лавке, и вроде бы даже надеется, что близится лето новой жизни. Или не надеется, потому что слишком хорошо образован.
На малой сцене РАМТа по этому роману поставлен спектакль, который показался мне распадающимся на эпизоды. Тогда я усомнилась в качестве постановки – нельзя же просто так взять и уместить в два с лишним часа довольно объемную историю – но теперь склоняюсь к тому, что это особенность самого романа. Несмотря на то, что повествование в основном ведется от первого лица, роман производит впечатление очень закрытого – как зеркальное стекло, за которое нельзя заглянуть, – и это мешает его по-настоящему полюбить. Итен вроде бы искренне рассказывает о своих переживаниях, но рассказывает слишком много, чтобы ему можно было также искренне поверить, поэтому подлинного сочувствия не случается. И кажется даже – вот уж крамольная мысль! – что Стейнбек с возрастом стал ворчлив и подрастерял энергию, которая отличала его более ранние произведения. Хотя, возможно, проблема просто в том, что зимой все коченеет и костенеет.
📖
«Он был большой любитель семейной истории, а я замечал, что любители семейной истории редко обладают качествами предков, которыми они гордятся.»
#БеспорядочнаяКлассика
Этот роман я взялась читать из-за названия. Еще немного из-за Стейнбека, но в первую очередь из-за названия. «Зима тревоги нашей»… звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал.
Цитата из «Ричарда III», трагедии о Войне Роз, как бы намекает, что речь пойдет о жестокой борьбе за власть, и даже
Скромный на вид и замечательно саркастичный Итен Хоули работает в бакалейной лавке в маленьком городке, которым его семья раньше практически владела. Имя Хоули здесь еще помнят, но оно вот-вот умрет, как шум печальный, что Итена, на первый взгляд, огорчает, а при более пристальном рассмотрении – до дрожи бесит. Оброненный, в порядке шутки за утренним кофе, совет о том, как лучше всего ограбить банк, порождает идею; идея становится стратегией, обрастает тактикой, а потом сама жизнь подкидывает возможность за возможностью вернуть былое величие. За умеренную и вполне традиционную плату в убийство идеалов.
«Зима тревоги нашей позади», – ухмыляясь произносит шекспировский Ричард и запускает цепь интриг, предательств и убийств, которая прерывается только с его смертью. «Зима тревоги нашей позади», – напевает Итен, подметая пол в бакалейной лавке, и вроде бы даже надеется, что близится лето новой жизни. Или не надеется, потому что слишком хорошо образован.
На малой сцене РАМТа по этому роману поставлен спектакль, который показался мне распадающимся на эпизоды. Тогда я усомнилась в качестве постановки – нельзя же просто так взять и уместить в два с лишним часа довольно объемную историю – но теперь склоняюсь к тому, что это особенность самого романа. Несмотря на то, что повествование в основном ведется от первого лица, роман производит впечатление очень закрытого – как зеркальное стекло, за которое нельзя заглянуть, – и это мешает его по-настоящему полюбить. Итен вроде бы искренне рассказывает о своих переживаниях, но рассказывает слишком много, чтобы ему можно было также искренне поверить, поэтому подлинного сочувствия не случается. И кажется даже – вот уж крамольная мысль! – что Стейнбек с возрастом стал ворчлив и подрастерял энергию, которая отличала его более ранние произведения. Хотя, возможно, проблема просто в том, что зимой все коченеет и костенеет.
📖
«Он был большой любитель семейной истории, а я замечал, что любители семейной истории редко обладают качествами предков, которыми они гордятся.»
#БеспорядочнаяКлассика
«Лекарь. Ученик Авиценны», Ной Гордон
Сколько книг нужно прочитать, какой дзен отрастить и вообще что конкретно сделать, чтобы перестать вестись на аннотации? Про необходимость делить на двадцать все вынесенные на обложку восторги более-менее понятно. Но когда мне обещают, что книга про дар исцелять, клятву на могиле матери и долгий путь к тому, чтобы стать настоящим врачом в мире, совершенно к этому неприспособленном, потому что Средневековье, я представляю что-то в стиле «Лавра» Евгения Водолазкина и жду, что мне расскажут о предназначении, призвании, обязательствах, которые они налагают, и как вообще со всем этим жить. Цитируя классика, «ваши ожидания – это ваши проблемы».
Если ничего возвышенного и слишком литературного от «Лекаря» не ждать, он оказывается вполне качественным приключенческим романом о том, как простой английский мальчик очень хотел стать врачом и натурально добрался до школы, в которой преподавал Авиценна (нельзя же это считать спойлером, если так книга называется?). Читается очень легко, событийно наполнен, причем периоды бешеной активности удачно чередуются с периодами относительного затишья и поддерживают приятный для чтения ритм. Отдельные эпизоды даже затягивают.
В романе довольно подробно описан быт – английских и арабских городов, автономно существующих еврейских общин, но сам автор честно предупреждает, что с достоверностью тяжело, потому что давно это было, тогда все больше о божественном думали, а про мирское не принято было записывать. В сухом остатке выходит такой американский Вальтер Скотт XX века: исторические документы, какие нашел, изучил, что не нашел, придумал, помножил на путешествия и экзотические страны, прицепил медицину, как повод сгонять на другой конец света, обретя и потеряв в пути некоторое количество друзей и любовь всей жизни. Поклонникам жанра, наверное, должно зайти на ура.
Сильно ругаться и строить из себя литературного эстета будет немного неуместно потому, что до конца я дочитала, и даже не без удовольствия, хотя быстро поняла, что с ожиданиями вышел промах. Но вот если серьезно: неужели же в XX, тем более в XXI веке, когда весь мир более-менее доступен для осмотра, все еще нужен Вальтер Скотт – когда все держится на историчности, антураже, и истинно европейской уверенности в том, что, выезжая из Европы, немедленно попадаешь на Восток, куда сказка зовет? Продолжаю размышлять, буду держать вас в курсе.
#БеспорядочнаяРецензия
Сколько книг нужно прочитать, какой дзен отрастить и вообще что конкретно сделать, чтобы перестать вестись на аннотации? Про необходимость делить на двадцать все вынесенные на обложку восторги более-менее понятно. Но когда мне обещают, что книга про дар исцелять, клятву на могиле матери и долгий путь к тому, чтобы стать настоящим врачом в мире, совершенно к этому неприспособленном, потому что Средневековье, я представляю что-то в стиле «Лавра» Евгения Водолазкина и жду, что мне расскажут о предназначении, призвании, обязательствах, которые они налагают, и как вообще со всем этим жить. Цитируя классика, «ваши ожидания – это ваши проблемы».
Если ничего возвышенного и слишком литературного от «Лекаря» не ждать, он оказывается вполне качественным приключенческим романом о том, как простой английский мальчик очень хотел стать врачом и натурально добрался до школы, в которой преподавал Авиценна (нельзя же это считать спойлером, если так книга называется?). Читается очень легко, событийно наполнен, причем периоды бешеной активности удачно чередуются с периодами относительного затишья и поддерживают приятный для чтения ритм. Отдельные эпизоды даже затягивают.
В романе довольно подробно описан быт – английских и арабских городов, автономно существующих еврейских общин, но сам автор честно предупреждает, что с достоверностью тяжело, потому что давно это было, тогда все больше о божественном думали, а про мирское не принято было записывать. В сухом остатке выходит такой американский Вальтер Скотт XX века: исторические документы, какие нашел, изучил, что не нашел, придумал, помножил на путешествия и экзотические страны, прицепил медицину, как повод сгонять на другой конец света, обретя и потеряв в пути некоторое количество друзей и любовь всей жизни. Поклонникам жанра, наверное, должно зайти на ура.
Сильно ругаться и строить из себя литературного эстета будет немного неуместно потому, что до конца я дочитала, и даже не без удовольствия, хотя быстро поняла, что с ожиданиями вышел промах. Но вот если серьезно: неужели же в XX, тем более в XXI веке, когда весь мир более-менее доступен для осмотра, все еще нужен Вальтер Скотт – когда все держится на историчности, антураже, и истинно европейской уверенности в том, что, выезжая из Европы, немедленно попадаешь на Восток, куда сказка зовет? Продолжаю размышлять, буду держать вас в курсе.
#БеспорядочнаяРецензия
«Щегол», Донна Тартт vs. Джон Краули
Очень сложно, говоря о книгах, удержаться и вообще не говорить об экранизациях, тем более что все равно практически неизбежно говоришь о книге. Постараюсь не злоупотреблять, но уж больно повод удачный подвернулся – фильм Джона Краули по изрядно нашумевшему роману Донны Тартт «Щегол». Это очень наглядный пример того, как не нужно бы делать, но очень хочется, потому что аудитория же простаивает.
По сюжету тринадцатилетней Тео Декер со своей матерью оказывается в музее Метрополитен, когда там происходит взрыв. Мать погибает, а совершенно оглушенный (во всех смыслах) Тео случайно выносит из галереи картину – того самого «Щегла» фламандского художника Карела Фабрициуса. Оставшийся без опеки Тео попадет в приемную семью и о картине на какое-то время забывает, а потом решает, что время признаться в невольной краже безнадежно упущено, да и картина завораживающе прекрасна – так, что расставаться с ней вовсе не хочется.
Из этой завязки Тартт выстраивает настоящий классический роман, что-то в стиле «Больших ожиданий» (вплоть до того, что имя одной из важнейших героинь, Пиппы, подозрительно созвучно имени диккенсовского героя), написанный, по удачному замечанию, так, как будто XX века не существовало. Как будто традиция романа не была уже триста раз во все стороны переосмыслена, и можно писать про дружбу, любовь и взросление так, как это делали до всех этих ваших модерн- и прочих -измов. Герой Тартт, вышагивая по всем попадающимся на пути граблям, постепенно осознает мир, людей и самого себя, быстро учится обманывать (людей и самого себя), чтобы потом долго и мучительно учиться говорить правду.
«Щегол» прекрасен не в последнюю очередь своей – тоже сугубо классической – монументальной обстоятельностью, когда, втягиваясь в сюжет, с радостью думаешь, что впереди еще много такого же приятного чтения, а под конец пытаешься безуспешно экономить каждую страницу. И отказываешься верить, что все может закончиться так, как это было анонсировано в самом начале – в амстердамском гостиничном номере с видом на замерзающий канал и по-рождественски веселую публику, в клубах табачного дыма и в отчаянии, и с таблетками снотворного на столе.
Намеренная стилизация Тартт не столько дань XIX веку, сколько игра с читателем – предложение ответить на вопрос о подлинности произведения искусства. Хозяин антикварной мастерской, в которую автор приводит Тео, искренне влюблен в старинную мебель и иногда – для души, не на продажу – собирает из уцелевших кусочков новые чипендйловские комоды и ньюпортовские стулья, практически не отличимые от настоящих. Просто потому, что ему жалко пару сохранившихся ножек или исключительно красивую дверцу. Тео, а вместе с ним и читатель, пристально вглядывается в этих «подменышей» и никак не может понять, чем же они – собранные с такой любовью, с таким вкусом, из материалов нужного века – хуже оригиналов. Неужели искусство – это только вопрос провенанса, правильной «родословной», а вдохновенные стилисты обречены на обвинения в неизбывной вторичности, в лучшем случае, или плагиате – в худшем.
(Кстати, приблизительно об этом же, хотя с большим уклоном в авантюризм и мошенничество, «Белая голубка Кордовы» Дины Рубиной, совсем другая по стилю, но тоже отличная.)
Очень сложно, говоря о книгах, удержаться и вообще не говорить об экранизациях, тем более что все равно практически неизбежно говоришь о книге. Постараюсь не злоупотреблять, но уж больно повод удачный подвернулся – фильм Джона Краули по изрядно нашумевшему роману Донны Тартт «Щегол». Это очень наглядный пример того, как не нужно бы делать, но очень хочется, потому что аудитория же простаивает.
По сюжету тринадцатилетней Тео Декер со своей матерью оказывается в музее Метрополитен, когда там происходит взрыв. Мать погибает, а совершенно оглушенный (во всех смыслах) Тео случайно выносит из галереи картину – того самого «Щегла» фламандского художника Карела Фабрициуса. Оставшийся без опеки Тео попадет в приемную семью и о картине на какое-то время забывает, а потом решает, что время признаться в невольной краже безнадежно упущено, да и картина завораживающе прекрасна – так, что расставаться с ней вовсе не хочется.
Из этой завязки Тартт выстраивает настоящий классический роман, что-то в стиле «Больших ожиданий» (вплоть до того, что имя одной из важнейших героинь, Пиппы, подозрительно созвучно имени диккенсовского героя), написанный, по удачному замечанию, так, как будто XX века не существовало. Как будто традиция романа не была уже триста раз во все стороны переосмыслена, и можно писать про дружбу, любовь и взросление так, как это делали до всех этих ваших модерн- и прочих -измов. Герой Тартт, вышагивая по всем попадающимся на пути граблям, постепенно осознает мир, людей и самого себя, быстро учится обманывать (людей и самого себя), чтобы потом долго и мучительно учиться говорить правду.
«Щегол» прекрасен не в последнюю очередь своей – тоже сугубо классической – монументальной обстоятельностью, когда, втягиваясь в сюжет, с радостью думаешь, что впереди еще много такого же приятного чтения, а под конец пытаешься безуспешно экономить каждую страницу. И отказываешься верить, что все может закончиться так, как это было анонсировано в самом начале – в амстердамском гостиничном номере с видом на замерзающий канал и по-рождественски веселую публику, в клубах табачного дыма и в отчаянии, и с таблетками снотворного на столе.
Намеренная стилизация Тартт не столько дань XIX веку, сколько игра с читателем – предложение ответить на вопрос о подлинности произведения искусства. Хозяин антикварной мастерской, в которую автор приводит Тео, искренне влюблен в старинную мебель и иногда – для души, не на продажу – собирает из уцелевших кусочков новые чипендйловские комоды и ньюпортовские стулья, практически не отличимые от настоящих. Просто потому, что ему жалко пару сохранившихся ножек или исключительно красивую дверцу. Тео, а вместе с ним и читатель, пристально вглядывается в этих «подменышей» и никак не может понять, чем же они – собранные с такой любовью, с таким вкусом, из материалов нужного века – хуже оригиналов. Неужели искусство – это только вопрос провенанса, правильной «родословной», а вдохновенные стилисты обречены на обвинения в неизбывной вторичности, в лучшем случае, или плагиате – в худшем.
(Кстати, приблизительно об этом же, хотя с большим уклоном в авантюризм и мошенничество, «Белая голубка Кордовы» Дины Рубиной, совсем другая по стилю, но тоже отличная.)
Коммерсантъ
Родина Щегла
Мария Степанова о романе Донны Тартт
Креативность Джона Краули, взявшегося на волне популярности экранизировать роман, кажется, остановилась где-то на стадии: «неплохо бы снять по этой книге кино». Со «Щеглом» нужно бы обращаться, именно как с классическим романом – то есть придумывать прочтение, перепиливать сценарий, отбрасывать лишнее – и знать, что хочешь сказать. (Есть, конечно, второй вариант: снять длиннющий сериал, сцену за сценой, точно, как в романе, но прочтение, как по мне, предпочтительнее.) Авторы фильма ограничились довольно неплохим кастингом и мыслью о том, что впечатленные читатели практически неизбежно превратятся в зрителей. Бокс-офис, кстати, намекает, что не прокатило.
И дело здесь вовсе не в традиционном #книгалучше, а в том, что фильм Краули напрочь лишен самостоятельности. Разобраться в отношениях толпы героев и нагромождении флешбеков внутри флешбеков, не читая книгу, практически невозможно (я специально проверяла). А для тех, кто «Щегла» читал, фильм с большой вероятностью останется чем-то вроде движущихся иллюстраций к основным сюжетам, и то не всегда удачных. Например, бесконечно длинная завязка практически полностью состоит из очень крупных планов и тошнотворно расфокусированного фона – вероятно, это должно символизировать контузию Тео, его неспособность сосредоточиться на происходящем. Главное, чтобы это не привело к контузии зрителя. Из всего фильма по-настоящему запоминается только прекрасный друг детства Тео, Борис – персонаж настолько харизматичный, что его, наверное, нельзя испортить ничем.
Если продолжать аналогию со старинной мебелью, Краули, разобрал очень хорошую вещь на составные части, а потом попытался приделать к столешнице дверцу – держится не очень хорошо, выглядит тоже странновато, но сойдет. Зато он успел первым, пока читатели с короткой памятью не нашли себе новую любимую книгу.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
И дело здесь вовсе не в традиционном #книгалучше, а в том, что фильм Краули напрочь лишен самостоятельности. Разобраться в отношениях толпы героев и нагромождении флешбеков внутри флешбеков, не читая книгу, практически невозможно (я специально проверяла). А для тех, кто «Щегла» читал, фильм с большой вероятностью останется чем-то вроде движущихся иллюстраций к основным сюжетам, и то не всегда удачных. Например, бесконечно длинная завязка практически полностью состоит из очень крупных планов и тошнотворно расфокусированного фона – вероятно, это должно символизировать контузию Тео, его неспособность сосредоточиться на происходящем. Главное, чтобы это не привело к контузии зрителя. Из всего фильма по-настоящему запоминается только прекрасный друг детства Тео, Борис – персонаж настолько харизматичный, что его, наверное, нельзя испортить ничем.
Если продолжать аналогию со старинной мебелью, Краули, разобрал очень хорошую вещь на составные части, а потом попытался приделать к столешнице дверцу – держится не очень хорошо, выглядит тоже странновато, но сойдет. Зато он успел первым, пока читатели с короткой памятью не нашли себе новую любимую книгу.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
«Уловка 22», Джозеф Хеллер
Вы же не поверили, когда я сказала, что не буду злоупотреблять, правда? Тут повод даже лучше, чем «Щегол», который, честно говоря, просто под руку попался – вышедший в мае на Hulu мини-сериал «Уловка 22» по книге Джозефа Хеллера.
Действие «Уловки 22» происходит в Италии летом 1944. Главный герой, лейтенант ВВС США Джон Йоссариан, весь роман занят тем, чтобы как-нибудь – как угодно, только поскорее – закончить службу и уехать домой. Мешают ему в этом, как ни парадоксально, не подлые фашисты, а собственное армейское начальство: в стремлении выслужиться за счет своих подчиненных, начальник авиабазы постоянно поднимает норму боевых вылетов, так что выполнить ее невозможно в принципе. Это и есть уловка 22.
Роман Хеллера обычно называют антивоенным, и он действительно показывает войну как нечто органически противное человеческой природе, естественному стремлению выжить. Но едва ли не в большей степени его можно назвать антибюрократическим: главными злодеями в нем становятся военные чиновники, мыслящие исключительно категориями безликих боевых единиц и перемещающейся по карте линии фронта. Они разговаривают приказами и не понимают нормальную человеческую речь, выверенность строя на параде заботит их намного больше, чем ежедневные смерти их офицеров – Хеллер изображает их настолько смешными, что временами становится страшно.
Мне приходилось слышать, как такое изображение войны – как способа нажиться и повода поржать – называли практически ересью. Американский взгляд на Вторую Мировую по очевидным причинам разительно отличается от советско-российского, но это скорее очередной важный пример того, как альтернативная точка зрения обогащает картину мира. Хеллер – сам военный летчик, совершивший более шестидесяти боевых вылетов, – знал, о чем писал, хотя очевидно утрировал, чтобы довести историю до абсурда. И этот абсурд очень ярко передает ощущение человека, внезапно оказавшегося в вывернутом наизнанку мире, в котором не работают привычные законы.
Такое ощущение непоправимо свихнувшегося мира встречается не только у Хеллера. Аналогичный прием использовал Воннегут в «Бойне №5», переместив абсурд в плоскость фантастики. О похожей оторванности от мира писал в нескольких рассказах Селлинджер: его вернувшиеся с фронта герои теряют не только способность жить «нормальной жизнью», но и возможность объяснить свои ощущения тем, кто не видел войну своими глазами и считает ее чем-то вроде командировки в Европу.
Это действительно очень непривычный для нас угол зрения: не общая трагедия, объединяющая нацию, а разрыв ткани реальности, безвозвратно отменяющий все нормальные взаимодействия. Не война с абсолютным злом, победителей которой встречают как героев, а еще одна успешная операция «наших доблестных солдат» где-то вдали от дома. Может, это и звучит крамольно, но в каком-то смысле ощущение священности войны очень помогает тем, кто ее пережил, жить дальше.
Сериал экранизирует роман не буквально, но внимательно и достаточно подробно и, что важнее, удачно сохраняет свойственное оригиналу сочетание военной жути и идиотизма, не пережимая ни в одном, ни в другом. Поэтому над некоторыми эпизодами смеешься в голос, а от других надолго впадаешь в ступор. Однозначно в зачет идет отличный подбор актеров – от не очень известного, но весьма эффектного Кристофера Эббота в роли Йоссариана, до Джорджа Клуни и Хью Лори, вдохновенно изображающих тупоумных армейских чинов. А прекрасными пейзажами летней Италии вполне можно согреваться, если подождать с просмотром до ноября.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
Вы же не поверили, когда я сказала, что не буду злоупотреблять, правда? Тут повод даже лучше, чем «Щегол», который, честно говоря, просто под руку попался – вышедший в мае на Hulu мини-сериал «Уловка 22» по книге Джозефа Хеллера.
Действие «Уловки 22» происходит в Италии летом 1944. Главный герой, лейтенант ВВС США Джон Йоссариан, весь роман занят тем, чтобы как-нибудь – как угодно, только поскорее – закончить службу и уехать домой. Мешают ему в этом, как ни парадоксально, не подлые фашисты, а собственное армейское начальство: в стремлении выслужиться за счет своих подчиненных, начальник авиабазы постоянно поднимает норму боевых вылетов, так что выполнить ее невозможно в принципе. Это и есть уловка 22.
Роман Хеллера обычно называют антивоенным, и он действительно показывает войну как нечто органически противное человеческой природе, естественному стремлению выжить. Но едва ли не в большей степени его можно назвать антибюрократическим: главными злодеями в нем становятся военные чиновники, мыслящие исключительно категориями безликих боевых единиц и перемещающейся по карте линии фронта. Они разговаривают приказами и не понимают нормальную человеческую речь, выверенность строя на параде заботит их намного больше, чем ежедневные смерти их офицеров – Хеллер изображает их настолько смешными, что временами становится страшно.
Мне приходилось слышать, как такое изображение войны – как способа нажиться и повода поржать – называли практически ересью. Американский взгляд на Вторую Мировую по очевидным причинам разительно отличается от советско-российского, но это скорее очередной важный пример того, как альтернативная точка зрения обогащает картину мира. Хеллер – сам военный летчик, совершивший более шестидесяти боевых вылетов, – знал, о чем писал, хотя очевидно утрировал, чтобы довести историю до абсурда. И этот абсурд очень ярко передает ощущение человека, внезапно оказавшегося в вывернутом наизнанку мире, в котором не работают привычные законы.
Такое ощущение непоправимо свихнувшегося мира встречается не только у Хеллера. Аналогичный прием использовал Воннегут в «Бойне №5», переместив абсурд в плоскость фантастики. О похожей оторванности от мира писал в нескольких рассказах Селлинджер: его вернувшиеся с фронта герои теряют не только способность жить «нормальной жизнью», но и возможность объяснить свои ощущения тем, кто не видел войну своими глазами и считает ее чем-то вроде командировки в Европу.
Это действительно очень непривычный для нас угол зрения: не общая трагедия, объединяющая нацию, а разрыв ткани реальности, безвозвратно отменяющий все нормальные взаимодействия. Не война с абсолютным злом, победителей которой встречают как героев, а еще одна успешная операция «наших доблестных солдат» где-то вдали от дома. Может, это и звучит крамольно, но в каком-то смысле ощущение священности войны очень помогает тем, кто ее пережил, жить дальше.
Сериал экранизирует роман не буквально, но внимательно и достаточно подробно и, что важнее, удачно сохраняет свойственное оригиналу сочетание военной жути и идиотизма, не пережимая ни в одном, ни в другом. Поэтому над некоторыми эпизодами смеешься в голос, а от других надолго впадаешь в ступор. Однозначно в зачет идет отличный подбор актеров – от не очень известного, но весьма эффектного Кристофера Эббота в роли Йоссариана, до Джорджа Клуни и Хью Лори, вдохновенно изображающих тупоумных армейских чинов. А прекрасными пейзажами летней Италии вполне можно согреваться, если подождать с просмотром до ноября.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
Некоторое время назад я приболела, а приболев, я люблю по сотому разу перечитывать что-нибудь из любимых guilty pleasures. Оправдываю себя тем, что туго соображающая голова требует знакомого, привычного – того, что гарантированно понравится и поможет вытеснить гриппозную хмарь приятными ни к чему не обязывающими думами о понятных героях. «Верные враги» Ольги Громыко как раз из этого списка.
Если очень вкратце, это история (юмористическая) о том, как два аутсайдера – женщина-оборотень и отлученный лишившийся силы колдун – отправляются спасать мир, хотя до самой развязки не понимают, от чего конкретно. Это самое «от чего» не столь важно и читателю: путешествие у Громыко всегда интереснее его окончания. На пути к месту финальной битвы, герои посещают поселения разных фэнтезийных рас: эльфов, дриад, гномов, троллей – и с удивлением обнаруживают, что все они, испокон веков вполне мирно соседствующие, внезапно в усмерть переругались и прекратили всякое общение.
Перечитываю я, значит, и думаю (не считайте, что это в бреду): вот бы снять про это кино, а все расы сделать разных народами, проживающими на территории РФ – описания из романа к этому вполне располагают. Легко могу представить татарских эльфов, в узорных расшитых костюмах, велеречивых и лукавых в традициях восточных сказок, по лицам которых их славянские гости не могут понять, чем заняты их мысли. Или кавказских гномов, которые живут высоко-высоко в горах, носят бороды, чтят предков до (двадцать) седьмого колена и отлично разбираются в холодном оружии (во-первых, потому что это красиво). Или троллей-гопников, простых и четких пацанов откуда-нибудь из Тагииииила, не особо приученных к этим вашим этикетам. И – леший с ним, со вселенским злом – вы попробуйте как-то собрать воедино всю эту пеструю компанию, чтобы они не ругались между собой, а стремились к общей цели в рамках взаимоуважения. Чем не история поиск национальной идеи.
Забиваем на толерантность, докручиваем анахроничность (а герои Громыко ни разу не средневековые ни по языку, ни по образу мыслей), собираем какой-нибудь дикий саундтрек из современных тематически подобранных хитов. Я бы такое посмотрела. Осталось только где-то найти местного Питера Джексона, который ради идеи найдет денег и сделает это красиво.
#впорядкебреда #послеотпускнаяересь
Если очень вкратце, это история (юмористическая) о том, как два аутсайдера – женщина-оборотень и отлученный лишившийся силы колдун – отправляются спасать мир, хотя до самой развязки не понимают, от чего конкретно. Это самое «от чего» не столь важно и читателю: путешествие у Громыко всегда интереснее его окончания. На пути к месту финальной битвы, герои посещают поселения разных фэнтезийных рас: эльфов, дриад, гномов, троллей – и с удивлением обнаруживают, что все они, испокон веков вполне мирно соседствующие, внезапно в усмерть переругались и прекратили всякое общение.
Перечитываю я, значит, и думаю (не считайте, что это в бреду): вот бы снять про это кино, а все расы сделать разных народами, проживающими на территории РФ – описания из романа к этому вполне располагают. Легко могу представить татарских эльфов, в узорных расшитых костюмах, велеречивых и лукавых в традициях восточных сказок, по лицам которых их славянские гости не могут понять, чем заняты их мысли. Или кавказских гномов, которые живут высоко-высоко в горах, носят бороды, чтят предков до (двадцать) седьмого колена и отлично разбираются в холодном оружии (во-первых, потому что это красиво). Или троллей-гопников, простых и четких пацанов откуда-нибудь из Тагииииила, не особо приученных к этим вашим этикетам. И – леший с ним, со вселенским злом – вы попробуйте как-то собрать воедино всю эту пеструю компанию, чтобы они не ругались между собой, а стремились к общей цели в рамках взаимоуважения. Чем не история поиск национальной идеи.
Забиваем на толерантность, докручиваем анахроничность (а герои Громыко ни разу не средневековые ни по языку, ни по образу мыслей), собираем какой-нибудь дикий саундтрек из современных тематически подобранных хитов. Я бы такое посмотрела. Осталось только где-то найти местного Питера Джексона, который ради идеи найдет денег и сделает это красиво.
#впорядкебреда #послеотпускнаяересь
«И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы», Андрей Аствацатуров
Если вы интересуетесь литературой и твердо знаете, что синие занавески на самом деле могут означать что-то, кроме самих себя, обязательно прочтите эту книгу. Впрочем, если любите читать, но анализ занавесок все-таки считаете происками проклятых литературоведов, прочтите тоже – с большой вероятностью станете относиться к ним терпимее (и к литературоведам, и к занавескам).
Андрей Аствацатуров пишет и прозу тоже, но по образованию он филолог, специализирующийся на англоязычной литературе. По его словам, идея этой книги появилась, когда он готовился вести литературную мастерскую и подбирал для лекций интересные образцы и характерные приемы. Не знаю, получилась ли мастерская, но книга получилась однозначно.
В десяти эссе разобраны произведения английских и американских авторов: от суперизвестного «Повелителя мух» Уильяма Голдинга до неизвестной повести «Письма Асперна» Генри Джеймса. Замечательнее всего то, что к каждому произведению Аствацатуров подходит по-своему: где-то подробно пересказывая сюжет, а где-то почти не уделяя ему внимания, одни произведения разбирая буквально по словам, а другие рассматривая более общо; какие-то эссе начинаются с места в карьер, а другие сопровождаются отвлеченными историями. Такое разнообразие подходов не просто прием для удержания внимания. Это скорее своеобразный набор литературных отмычек, когда сам подход к анализу в значительной степени определяется материалом и создает более цельную картину мира.
С непривычки не знаю, что сказать про нехудожественную книгу, кроме того, что она классная, но она действительно классная. Компактная, емкая, очень легко написанная, совершенно не дидактичная, даже в тех моментах, когда Аствацатуров, например, переходит к анализу языка, с объемными цитатами на русском и английском. Как произведения вписываются в контекст жизни автора, или в более широкий исторический контекст. Как наше представление об авторе влияет на восприятие. Как герои раскрываются через речь. Как описание тех самых легендарных занавесок может повлиять на наше отношение к персонажам, даже если мы сами это не понимаем.На эти и многие другие вопросы ответит книга «Тайны литературоведения». Предзаказ на сайте.
Про занавески, кстати, вполне серьезно. Мы иногда сами не можем сказать, чем именно нам не нравится книга – обычно в таких случаях принято отговариваться условной занудностью и легендарным «не мое». А литературоведы могут сказать, как закрываются от посторонних глаз персонажи, мешая нам их полюбить, и как нагнетается жуть там, где вроде бы ничего не происходит и даже не звучит тревожная музыка. Мне, например, Аствацатуров объяснил, почему я не очень люблю Апдайка и почему нужно перечитать не сильно впечатлившего в свое время «Повелителя мух». Так что можно и про себя что-нибудь интересное узнать.
📖
Завязки, кульминации, развязки – думал я, – добродетели чисто европейские. Американский писатель если и любит что-нибудь из этого привычного набора, то, наверное, развязки, да и то разве что железнодорожные и автомобильные.
#БеспорядочнаяРецензия
Если вы интересуетесь литературой и твердо знаете, что синие занавески на самом деле могут означать что-то, кроме самих себя, обязательно прочтите эту книгу. Впрочем, если любите читать, но анализ занавесок все-таки считаете происками проклятых литературоведов, прочтите тоже – с большой вероятностью станете относиться к ним терпимее (и к литературоведам, и к занавескам).
Андрей Аствацатуров пишет и прозу тоже, но по образованию он филолог, специализирующийся на англоязычной литературе. По его словам, идея этой книги появилась, когда он готовился вести литературную мастерскую и подбирал для лекций интересные образцы и характерные приемы. Не знаю, получилась ли мастерская, но книга получилась однозначно.
В десяти эссе разобраны произведения английских и американских авторов: от суперизвестного «Повелителя мух» Уильяма Голдинга до неизвестной повести «Письма Асперна» Генри Джеймса. Замечательнее всего то, что к каждому произведению Аствацатуров подходит по-своему: где-то подробно пересказывая сюжет, а где-то почти не уделяя ему внимания, одни произведения разбирая буквально по словам, а другие рассматривая более общо; какие-то эссе начинаются с места в карьер, а другие сопровождаются отвлеченными историями. Такое разнообразие подходов не просто прием для удержания внимания. Это скорее своеобразный набор литературных отмычек, когда сам подход к анализу в значительной степени определяется материалом и создает более цельную картину мира.
С непривычки не знаю, что сказать про нехудожественную книгу, кроме того, что она классная, но она действительно классная. Компактная, емкая, очень легко написанная, совершенно не дидактичная, даже в тех моментах, когда Аствацатуров, например, переходит к анализу языка, с объемными цитатами на русском и английском. Как произведения вписываются в контекст жизни автора, или в более широкий исторический контекст. Как наше представление об авторе влияет на восприятие. Как герои раскрываются через речь. Как описание тех самых легендарных занавесок может повлиять на наше отношение к персонажам, даже если мы сами это не понимаем.
Про занавески, кстати, вполне серьезно. Мы иногда сами не можем сказать, чем именно нам не нравится книга – обычно в таких случаях принято отговариваться условной занудностью и легендарным «не мое». А литературоведы могут сказать, как закрываются от посторонних глаз персонажи, мешая нам их полюбить, и как нагнетается жуть там, где вроде бы ничего не происходит и даже не звучит тревожная музыка. Мне, например, Аствацатуров объяснил, почему я не очень люблю Апдайка и почему нужно перечитать не сильно впечатлившего в свое время «Повелителя мух». Так что можно и про себя что-нибудь интересное узнать.
📖
Завязки, кульминации, развязки – думал я, – добродетели чисто европейские. Американский писатель если и любит что-нибудь из этого привычного набора, то, наверное, развязки, да и то разве что железнодорожные и автомобильные.
#БеспорядочнаяРецензия
«Дорога», Кормак Маккарти
Как раз в продолжение темы с развязками (и ведь даже не специально!). Дорога, наверное, главный образ американской культуры, любимая, годами проверенная метафора жизни вообще и осознания себя в частности. Дороги в романе Маккарти – последнее, что осталось от привычного нам мира, уничтоженного какой-то неназванной катастрофой. Леса сгорели дотла, разоренные и покинутые города покрылись слоем (радиоактивного?) пепла, и только остатки интерстейтов тянутся сквозь вымершие земли – из ниоткуда в никуда. По этим дорогам бредут безымянные отец и сын, направляясь к югу: по их версии – чтобы переждать зиму, а на самом деле – просто чтобы идти, потому что так сохраняется хотя бы призрачное ощущение цели и смысла.
«Дорога» очень хороша с точки зрения формы: небольшой роман разделен не на главы, а на множество крошечных частей, поэтому историю видишь как будто глазами героя – постоянно прерываясь, чтобы собрать силы на следующий шаг, на следующий вздох. Рассеянно, краем сознания подумать о чем-то отвлеченном, а потом снова сосредоточиться на дороге: где остановиться на ночь, где найти немного еды, не слишком ли опасно развести огонь. От этой сосредоточенности, от предельно экономных описаний и еще более экономных диалогов, временами становится жутковато – пустота и бесприютность мира ощущаются почти физически.
Маккарти максимально обезличивает своих героев, не дает никаких указаний относительно времени и места действия, отчего хочется назвать «Дорогу» притчей. Но, как это часто бывает с притчами, напрашивающиеся аналогии кажутся нарочито возвышенными и правильными до банальности. Отец, который постоянно спрашивает себя, сможет ли он в решительный момент из сострадания убить единственного нежно любимого сына. Сын, который пытается помочь всем встреченным на пути и все время просит у отца подтверждения, что они идут не просто так, а несут огонь (как будто в этом мире он кому-нибудь нужен). И, спору нет, нечеловечески сложно сохранять человечность, когда цивилизация укатилась в тартарары, смяв по пути остатки морали. Но вся эта прямолинейная бесспорность временами отдает статусами из ВКонтакте.
Вот, например, читаю: «Там, где людям не выжить, богам делать нечего», – а сама в это время вспоминаю старый анекдот:
– Ты знал, что без еды можно прожить месяц?
– А смысл?
– А без смысла всю жизнь.
Вот и живи теперь с этим.
#БеспорядочнаяРецензия #заставляетзадуматься
Как раз в продолжение темы с развязками (и ведь даже не специально!). Дорога, наверное, главный образ американской культуры, любимая, годами проверенная метафора жизни вообще и осознания себя в частности. Дороги в романе Маккарти – последнее, что осталось от привычного нам мира, уничтоженного какой-то неназванной катастрофой. Леса сгорели дотла, разоренные и покинутые города покрылись слоем (радиоактивного?) пепла, и только остатки интерстейтов тянутся сквозь вымершие земли – из ниоткуда в никуда. По этим дорогам бредут безымянные отец и сын, направляясь к югу: по их версии – чтобы переждать зиму, а на самом деле – просто чтобы идти, потому что так сохраняется хотя бы призрачное ощущение цели и смысла.
«Дорога» очень хороша с точки зрения формы: небольшой роман разделен не на главы, а на множество крошечных частей, поэтому историю видишь как будто глазами героя – постоянно прерываясь, чтобы собрать силы на следующий шаг, на следующий вздох. Рассеянно, краем сознания подумать о чем-то отвлеченном, а потом снова сосредоточиться на дороге: где остановиться на ночь, где найти немного еды, не слишком ли опасно развести огонь. От этой сосредоточенности, от предельно экономных описаний и еще более экономных диалогов, временами становится жутковато – пустота и бесприютность мира ощущаются почти физически.
Маккарти максимально обезличивает своих героев, не дает никаких указаний относительно времени и места действия, отчего хочется назвать «Дорогу» притчей. Но, как это часто бывает с притчами, напрашивающиеся аналогии кажутся нарочито возвышенными и правильными до банальности. Отец, который постоянно спрашивает себя, сможет ли он в решительный момент из сострадания убить единственного нежно любимого сына. Сын, который пытается помочь всем встреченным на пути и все время просит у отца подтверждения, что они идут не просто так, а несут огонь (как будто в этом мире он кому-нибудь нужен). И, спору нет, нечеловечески сложно сохранять человечность, когда цивилизация укатилась в тартарары, смяв по пути остатки морали. Но вся эта прямолинейная бесспорность временами отдает статусами из ВКонтакте.
Вот, например, читаю: «Там, где людям не выжить, богам делать нечего», – а сама в это время вспоминаю старый анекдот:
– Ты знал, что без еды можно прожить месяц?
– А смысл?
– А без смысла всю жизнь.
Вот и живи теперь с этим.
#БеспорядочнаяРецензия #заставляетзадуматься
«Дни Савелия», Григорий Служитель
Дебютный роман Григория Служителя вышел очень дебютным. Кажется, что, подумывая стать писателем, Служитель некоторое время коллекционировал истории и историйки, подбирал любопытных персонажей, придумывал интересные фразы и остроумные игры слов, чтобы потом выдать их все на-гора и обязательно чем-то понравиться и запомниться своим будущим читателям. Впрочем, я начала со второстепенного. Главное здесь, конечно, то, что эта история написана от лица (он уточнил бы, что морды) кота – того самого Савелия, которого дни.
Прием это не то чтобы новый (впечатленный романом Евгений Водолазкин во вступлении как раз перечисляет, кому наследует Служитель), но от того не менее работающий. Уж тем более в дни, когда котики разрывают интернеты и считаются одним из главных способов привлечь внимание; шпилька по этому адресу, кстати, тоже присутствует. Справедливости ради, Служитель котовостью своего протагониста не спекулирует, делая упор скорее на его мудрость и глубокое понимание жизни. Но, как Савелий не может обойтись без хвоста, так и за романом, хочешь не хочешь, тянется хвост ассоциативный, для кого однозначно положительный, ибо котики, для кого подозрительно хайповатый.
Хайп не хайп, но сиюминутного в романе очень много: он однозначно принадлежит дню сегодняшнему, с вездесущими шутками про необычайно похорошевшую Москву, узнаваемо-типажными героями, декорациями и ситуациями. Сложно сказать, как вся эта злободневность будет звучать через пару (десятков) лет, но #прямосейчас это скорее забавляет, непрестанно подмигивает читателю и намекает об общей крови. Героев и ситуаций в небольшом романе изрядное множество, так что каждый сможет найти для себя что-то для души.
Здесь я возвращаюсь к своей первой мысли о том, что «Дни Савелия» написаны в стиле печворк: о башмаках, сургуче, королях и капусте. Справедливости ради, Служитель сам об этом обезоруживающе предупреждает: «Эта повесть вообще грешит как частыми забеганиями вперед, так и, наоборот, неуместными слезливыми ностальгическими ретроспекциями, в ущерб сюжету и здравому смыслу». Предупреждение это нелишне, потому что история Савелия пестрит не только сюжетами, но и настроениями, перескакивает от сентиментальности к мизантропии и от возвышенности (в том числе и стилистической) к брюзжанию, временами слишком сильно давит на эмоции. И поди разбери с этими новыми авторами: намерено это сделано или от неопытности. Так что хитер Служитель, в этом не откажешь. Как, впрочем, не откажешь и в обаятельной иронии, и в том, что некоторые из сюжетов очаровательны, и написано очень живо и мило, по-недебютантски бойко.
Заносите следующую книгу, в общем.
#БеспорядочнаяРецензия
Дебютный роман Григория Служителя вышел очень дебютным. Кажется, что, подумывая стать писателем, Служитель некоторое время коллекционировал истории и историйки, подбирал любопытных персонажей, придумывал интересные фразы и остроумные игры слов, чтобы потом выдать их все на-гора и обязательно чем-то понравиться и запомниться своим будущим читателям. Впрочем, я начала со второстепенного. Главное здесь, конечно, то, что эта история написана от лица (он уточнил бы, что морды) кота – того самого Савелия, которого дни.
Прием это не то чтобы новый (впечатленный романом Евгений Водолазкин во вступлении как раз перечисляет, кому наследует Служитель), но от того не менее работающий. Уж тем более в дни, когда котики разрывают интернеты и считаются одним из главных способов привлечь внимание; шпилька по этому адресу, кстати, тоже присутствует. Справедливости ради, Служитель котовостью своего протагониста не спекулирует, делая упор скорее на его мудрость и глубокое понимание жизни. Но, как Савелий не может обойтись без хвоста, так и за романом, хочешь не хочешь, тянется хвост ассоциативный, для кого однозначно положительный, ибо котики, для кого подозрительно хайповатый.
Хайп не хайп, но сиюминутного в романе очень много: он однозначно принадлежит дню сегодняшнему, с вездесущими шутками про необычайно похорошевшую Москву, узнаваемо-типажными героями, декорациями и ситуациями. Сложно сказать, как вся эта злободневность будет звучать через пару (десятков) лет, но #прямосейчас это скорее забавляет, непрестанно подмигивает читателю и намекает об общей крови. Героев и ситуаций в небольшом романе изрядное множество, так что каждый сможет найти для себя что-то для души.
Здесь я возвращаюсь к своей первой мысли о том, что «Дни Савелия» написаны в стиле печворк: о башмаках, сургуче, королях и капусте. Справедливости ради, Служитель сам об этом обезоруживающе предупреждает: «Эта повесть вообще грешит как частыми забеганиями вперед, так и, наоборот, неуместными слезливыми ностальгическими ретроспекциями, в ущерб сюжету и здравому смыслу». Предупреждение это нелишне, потому что история Савелия пестрит не только сюжетами, но и настроениями, перескакивает от сентиментальности к мизантропии и от возвышенности (в том числе и стилистической) к брюзжанию, временами слишком сильно давит на эмоции. И поди разбери с этими новыми авторами: намерено это сделано или от неопытности. Так что хитер Служитель, в этом не откажешь. Как, впрочем, не откажешь и в обаятельной иронии, и в том, что некоторые из сюжетов очаровательны, и написано очень живо и мило, по-недебютантски бойко.
Заносите следующую книгу, в общем.
#БеспорядочнаяРецензия
«Эмма», Джейн Остин
Моя любимая подруга никогда толком не могла понять, за что я люблю Остин – обычные в сущности романтические истории, разворачивающиеся по легко предсказуемому шаблону. Честно признаться, я вообще люблю романтические истории и даже ничего не имею против шаблонов, если они использованы к месту и с умом. Но, как обычно бывает в тех случаях, когда основная интрига понятна где-нибудь к пятой главе, когда на сцене появляются уже все действующие лица, более важным оказывается не то, что происходит, а то, как это происходит. Вся Остин в этом.
Даже при том, что это именно она придумала некоторым образом культовое «да будь вы последним мужчиной на Земле!..», вся эта матримониальная канитель, кажется, интересовала ее постольку-поскольку, как необходимый фон. Как ни крути, круг допустимых тем для писательницы ее времен действительно был весьма ограничен, и, чтобы зарабатывать писательством на жизнь, разумно было писать о том, что могли бы издать под женским именем. Но всю прелесть ее историй составляют вовсе не прекрасные девушки и не идеальные лорды, на которых так изящно сидят сюртуки, а великолепный второй план, который оживляет эту – ну да, шаблонную – элегантность.
«Эмма», один из поздних романов Остин, в этом смысле очень показательна. Городок Хайбери, в котором разворачивается действие, густо населен совершенно уморительными персонажами – каждый со своей историей, повадками, манерой речи. Все эти неумолкающие ни на секунду кумушки, ипохондрические старички, высокомерные викарии, туповатые аристократки, изысканные гувернантки, смазливые племянники богатых дядюшек окружают тебя плотненькой толпой, и тащат куда-то, и все наперебой что-то рассказывают. И ты пытаешься ухватить суть, а суть, в общем-то, именно в том, что вот они все столпились и рассказывают тебе о своей жизни – ужасно обаятельно и на очаровательном английском.
Заглавная героиня посматривает на них немного свысока, уверенная, что видит их насквозь, хотя на самом деле даже себя понимает не слишком хорошо и заблуждается приблизительно во всем, что вокруг нее происходит. И кавардак, который творится в голове умной и симпатичной девушки, которую все балуют и обожают, Остин тоже изображает блестяще: «The hair was curled, and the maid sent away, and Emma sat down to think and be miserable».
Остин не поучает (как это делали писатели-классицисты), а просто наблюдает за своими героями, причем наблюдает как будто немного исподтишка, так чтобы они не догадались, что на каждого уже составлен профайл. Она рассказывает свои истории будто бы на серьезных щщах – так, чтобы редакторы, тоже классицисты, не прикопались, – но очень иронично, с большой любовью к этим чудакам и с полным принятием их слабостей и странностей. За эту любовь и люблю.
Сегодня у моей любимой подруги день рождения, даже некоторым образом юбилей. И, поскольку она и так умная и симпатичная и ее наверняка все обожают (а если не все, то они странные какие-то, право слово), мне остается только пожелать ей никогда в жизни не быть miserable. Аня, я понимаю, что подарок так себе, но это – для тебя. 😘
#БеспорядочнаяКлассика
Моя любимая подруга никогда толком не могла понять, за что я люблю Остин – обычные в сущности романтические истории, разворачивающиеся по легко предсказуемому шаблону. Честно признаться, я вообще люблю романтические истории и даже ничего не имею против шаблонов, если они использованы к месту и с умом. Но, как обычно бывает в тех случаях, когда основная интрига понятна где-нибудь к пятой главе, когда на сцене появляются уже все действующие лица, более важным оказывается не то, что происходит, а то, как это происходит. Вся Остин в этом.
Даже при том, что это именно она придумала некоторым образом культовое «да будь вы последним мужчиной на Земле!..», вся эта матримониальная канитель, кажется, интересовала ее постольку-поскольку, как необходимый фон. Как ни крути, круг допустимых тем для писательницы ее времен действительно был весьма ограничен, и, чтобы зарабатывать писательством на жизнь, разумно было писать о том, что могли бы издать под женским именем. Но всю прелесть ее историй составляют вовсе не прекрасные девушки и не идеальные лорды, на которых так изящно сидят сюртуки, а великолепный второй план, который оживляет эту – ну да, шаблонную – элегантность.
«Эмма», один из поздних романов Остин, в этом смысле очень показательна. Городок Хайбери, в котором разворачивается действие, густо населен совершенно уморительными персонажами – каждый со своей историей, повадками, манерой речи. Все эти неумолкающие ни на секунду кумушки, ипохондрические старички, высокомерные викарии, туповатые аристократки, изысканные гувернантки, смазливые племянники богатых дядюшек окружают тебя плотненькой толпой, и тащат куда-то, и все наперебой что-то рассказывают. И ты пытаешься ухватить суть, а суть, в общем-то, именно в том, что вот они все столпились и рассказывают тебе о своей жизни – ужасно обаятельно и на очаровательном английском.
Заглавная героиня посматривает на них немного свысока, уверенная, что видит их насквозь, хотя на самом деле даже себя понимает не слишком хорошо и заблуждается приблизительно во всем, что вокруг нее происходит. И кавардак, который творится в голове умной и симпатичной девушки, которую все балуют и обожают, Остин тоже изображает блестяще: «The hair was curled, and the maid sent away, and Emma sat down to think and be miserable».
Остин не поучает (как это делали писатели-классицисты), а просто наблюдает за своими героями, причем наблюдает как будто немного исподтишка, так чтобы они не догадались, что на каждого уже составлен профайл. Она рассказывает свои истории будто бы на серьезных щщах – так, чтобы редакторы, тоже классицисты, не прикопались, – но очень иронично, с большой любовью к этим чудакам и с полным принятием их слабостей и странностей. За эту любовь и люблю.
Сегодня у моей любимой подруги день рождения, даже некоторым образом юбилей. И, поскольку она и так умная и симпатичная и ее наверняка все обожают (а если не все, то они странные какие-то, право слово), мне остается только пожелать ей никогда в жизни не быть miserable. Аня, я понимаю, что подарок так себе, но это – для тебя. 😘
#БеспорядочнаяКлассика
К вопросу об экранизации классики. «Идиота» Владимира Бортко (до чего же все-таки хорошо название этого романа: как ни скажешь, кого-нибудь да обругаешь между делом) в свое время, как мне помнится, очень хвалили – за внимание к деталям, бережное отношение и за все то, за что обычно принято хвалить такие экранизации. Вроде как посмотрел – и книгу читать не нужно.
Бортко довел внимание к деталям до апогея и, кажется, изобрел какой-то новый жанр видеокниги, дотошно перенеся на экран весь роман – и это не то чтобы плохо, но совершенно избыточно. И вот десять серий хорошие актеры в красивых костюмах вполне даже убедительно наговаривают бесконечные диалоги, не пропуская ни слова, ни мысли – каким бы отступлением от сюжета она ни была. Евгений Миронов улыбается так блаженно, что хочется его немедленно обнять (а потом задушить); Владимир Машков очень машково вращает глазами, намекая на брутальность и глубокие внутренние переживания. Снято все, конечно же, в сепии, чтобы зритель почувствовал атмосферу старины. Только не оставляет ощущение, что именно такие экранизации, посмотренные вместо чтения, и заставляют считать школьнопрограммную литературу скучной.
Диалоги у Достоевского – с бесконечными уточнениями и повторениями, постоянными сменами темы, заверениями в любви ко всем присутствующим поименно – действительно переполнены страстями. Да, чаще всего это означает крайнюю степень эмоциональной неуравновешенности героев (ну то есть истерики они), но они искренне и глубоко переживают все происходящее: подбирают слова, чтобы не обидеть (или обидеть побольнее), поэтому запинаются и повторяются, маниакально одержимы какой-то идеей, поэтому все разговоры переводят на нее. В этих пространных, написанных, вроде, очень простым языком, разговорах звучит, переливается через страницы такое нервирующее, заразительное беспокойство, что хочется, начитавшись их, пойти и немедленно всех простить и обнять (а потом задушить, и еще раз простить). Но они требуют не читки, а гибели всерьез, а произнесенные просто «с выражением» становятся насквозь фальшивыми, дистиллированными, то есть очищенными от всякой жизни.
Самая опасная мысль для режиссера, берущегося экранизировать классику: «это очень известная и хорошая книга, нужно просто снять, как написано». Капитан подсказывает, что «снято» и «написано» – два совершенно разных слова. Лучше всего получается, когда режиссер снимает так, как он прочитал, показывает героев своими глазами. Именно поэтому никогда не надоедает снимать и смотреть новые экранизации: режиссеры читают в разное время с разным бэкграундом, иногда и на разных языках. Бортко прочитал внимательно.
На фоне этого дикий, принципиально неадекватный «Даун Хаус», где князь Мышкин ходит в детском чепчике, Рогожин – в красной шелковой косоворотке, а в финале на обед подают ногу Настасьи Филипповны, кажется бóльшим уважением к оригиналу, потому что режиссер хоть как-то переосмыслил написанное – хотя бы довел идиотизм до идиотизма (и уместился, между прочим, в полтора часа).
#БеспорядочнаяЭкранизация
Бортко довел внимание к деталям до апогея и, кажется, изобрел какой-то новый жанр видеокниги, дотошно перенеся на экран весь роман – и это не то чтобы плохо, но совершенно избыточно. И вот десять серий хорошие актеры в красивых костюмах вполне даже убедительно наговаривают бесконечные диалоги, не пропуская ни слова, ни мысли – каким бы отступлением от сюжета она ни была. Евгений Миронов улыбается так блаженно, что хочется его немедленно обнять (а потом задушить); Владимир Машков очень машково вращает глазами, намекая на брутальность и глубокие внутренние переживания. Снято все, конечно же, в сепии, чтобы зритель почувствовал атмосферу старины. Только не оставляет ощущение, что именно такие экранизации, посмотренные вместо чтения, и заставляют считать школьнопрограммную литературу скучной.
Диалоги у Достоевского – с бесконечными уточнениями и повторениями, постоянными сменами темы, заверениями в любви ко всем присутствующим поименно – действительно переполнены страстями. Да, чаще всего это означает крайнюю степень эмоциональной неуравновешенности героев (ну то есть истерики они), но они искренне и глубоко переживают все происходящее: подбирают слова, чтобы не обидеть (или обидеть побольнее), поэтому запинаются и повторяются, маниакально одержимы какой-то идеей, поэтому все разговоры переводят на нее. В этих пространных, написанных, вроде, очень простым языком, разговорах звучит, переливается через страницы такое нервирующее, заразительное беспокойство, что хочется, начитавшись их, пойти и немедленно всех простить и обнять (а потом задушить, и еще раз простить). Но они требуют не читки, а гибели всерьез, а произнесенные просто «с выражением» становятся насквозь фальшивыми, дистиллированными, то есть очищенными от всякой жизни.
Самая опасная мысль для режиссера, берущегося экранизировать классику: «это очень известная и хорошая книга, нужно просто снять, как написано». Капитан подсказывает, что «снято» и «написано» – два совершенно разных слова. Лучше всего получается, когда режиссер снимает так, как он прочитал, показывает героев своими глазами. Именно поэтому никогда не надоедает снимать и смотреть новые экранизации: режиссеры читают в разное время с разным бэкграундом, иногда и на разных языках. Бортко прочитал внимательно.
На фоне этого дикий, принципиально неадекватный «Даун Хаус», где князь Мышкин ходит в детском чепчике, Рогожин – в красной шелковой косоворотке, а в финале на обед подают ногу Настасьи Филипповны, кажется бóльшим уважением к оригиналу, потому что режиссер хоть как-то переосмыслил написанное – хотя бы довел идиотизм до идиотизма (и уместился, между прочим, в полтора часа).
#БеспорядочнаяЭкранизация
Сегодня, извините, будет многобуков, но и повод солидный – второй роман Гузели Яхиной, которая взорвала эфир своей дебютной открывающей глаза Зулейхой.
«Дети мои», Гузель Яхина
Второй роман Яхиной категорически отказывается классифицироваться – и это не комплимент. В нем важен исторический контекст: 20-30-е годы, мутный и жуткий период становления Советской власти, когда выворачивались наизнанку революционные идеалы. Важно место действия – немецкая колония в Поволжье, основанная еще в екатерининские времена и сохранившая привычный для себя, но не очень привычный для России уклад. Фокус при этом сделан на «маленьком» герое, чтобы одновременно подчеркнуть, как незначительна отдельная жизнь на фоне большой истории, не желающей принимать во внимание истории частные, и как она ценна, как сохраняется в ней свет в самые темные времена. Вот только в интерпретации Яхиной эти темы не дополняют друг друга, а вступают в противоречие, которое она оказывается не в силах разрешить.
Роман сложно назвать историческим: он слишком замкнут на главном герое, а герой этот не только подчеркнуто незначителен, но и имеет специфический взгляд на происходящее. В первой же главе нам сообщают, что шульмейстер Якоб Иванович Бах боготворит немецкий язык. Он знает множество народных сказок, цитирует Шиллера и Гете, воображает себя романтическим героем: можно сказать, что литература если и не заменяет, то успешно затмевает ему реальность. Яхина демонстрирует это, включая режим магического реализма – и жизнь Якоба Ивановича становится сначала все более литературной, а затем все более чудесной (чтобы не сказать чудесатой).
Начинается все с того, что владелец богатого хутора на другом берегу Волги приглашает Баха давать частные уроки дочери Кларе. Его фамилия, Гримм, как бы предупреждает читателя: сейчас начнется сказка. Так и происходит: ревнивый отец настаивает на соблюдении дурацких условий обучения, девушку охраняет ведьмоподобдная старуха, ткущая бесконечную нить, дороги на хуторе ведут себя, как попало, а светлый пролесок оборачивается непролазной чащей, в которой каждая ветка норовит побольнее ткнуть несчастного шульмейстера. По мере того, как реальность становится страшнее: туже закручиваются советские гайки, в процветающую колонию приходят жестокие продразверстки, а вместе с ними голод – реализм становится все более магическим, вплоть до того, что в какой-то момент сказки, которые пишет в местную газету Бах, начинают сбываться.
Литературный эскапизм разрастается до такой степени, что начинает подменять реальность – вроде бы суперскилл, но с двумя большими «но». Во-первых, это сильно мешает той самой истории, которую хочет живописать Яхина. А она, судя по всему, хочет, потому что приглашает в роман Иосифа Виссарионовича, который ничего не добавляет по существу (мы же и так знали, что он – первопричина творящегося зла), но сильно добавляет к недоумению. В соответствии с логикой повествования, Сталин здесь тоже не совсем настоящий: он учится (почти безуспешно) играть на бильярде, вяло подумывает, кого бы ему в следующий раз «расстрэлять», и, приезжая с инспекцией в Поволжье, вырастает до неба – чтобы было жутче.
Во-вторых, удивительный дар Баха вступает в жесточайшее противоречие с заявленной скромностью героя: тихая жизнь «малых сих» как-то не предполагает способности изменять реальность. Эту сложность Яхина понимает и ставит дар выше героя: даже понимая, что самые нелепые и жуткие события из его сказок сбудутся, он не может перестать писать. Подобных парадоксов в жизни Баха достаточно: он обожает родной язык, но не может разговаривать – сначала заикается, а потом и вовсе немеет. Можно сказать, что его любовь скрыта в самых надежных глубинах души (где-то очень глубоко); но очень уж хочется – и Яхина, кстати, сама намекает на это в описании отношений Баха и Клары – назвать это импотенцией. Любовь Якоба Ивановича что к людям, что к языку, на первый взгляд великодушная и щедрая, на поверку оказывается отвратительно эгоистичной, опасной и разрушительной.
«Дети мои», Гузель Яхина
Второй роман Яхиной категорически отказывается классифицироваться – и это не комплимент. В нем важен исторический контекст: 20-30-е годы, мутный и жуткий период становления Советской власти, когда выворачивались наизнанку революционные идеалы. Важно место действия – немецкая колония в Поволжье, основанная еще в екатерининские времена и сохранившая привычный для себя, но не очень привычный для России уклад. Фокус при этом сделан на «маленьком» герое, чтобы одновременно подчеркнуть, как незначительна отдельная жизнь на фоне большой истории, не желающей принимать во внимание истории частные, и как она ценна, как сохраняется в ней свет в самые темные времена. Вот только в интерпретации Яхиной эти темы не дополняют друг друга, а вступают в противоречие, которое она оказывается не в силах разрешить.
Роман сложно назвать историческим: он слишком замкнут на главном герое, а герой этот не только подчеркнуто незначителен, но и имеет специфический взгляд на происходящее. В первой же главе нам сообщают, что шульмейстер Якоб Иванович Бах боготворит немецкий язык. Он знает множество народных сказок, цитирует Шиллера и Гете, воображает себя романтическим героем: можно сказать, что литература если и не заменяет, то успешно затмевает ему реальность. Яхина демонстрирует это, включая режим магического реализма – и жизнь Якоба Ивановича становится сначала все более литературной, а затем все более чудесной (чтобы не сказать чудесатой).
Начинается все с того, что владелец богатого хутора на другом берегу Волги приглашает Баха давать частные уроки дочери Кларе. Его фамилия, Гримм, как бы предупреждает читателя: сейчас начнется сказка. Так и происходит: ревнивый отец настаивает на соблюдении дурацких условий обучения, девушку охраняет ведьмоподобдная старуха, ткущая бесконечную нить, дороги на хуторе ведут себя, как попало, а светлый пролесок оборачивается непролазной чащей, в которой каждая ветка норовит побольнее ткнуть несчастного шульмейстера. По мере того, как реальность становится страшнее: туже закручиваются советские гайки, в процветающую колонию приходят жестокие продразверстки, а вместе с ними голод – реализм становится все более магическим, вплоть до того, что в какой-то момент сказки, которые пишет в местную газету Бах, начинают сбываться.
Литературный эскапизм разрастается до такой степени, что начинает подменять реальность – вроде бы суперскилл, но с двумя большими «но». Во-первых, это сильно мешает той самой истории, которую хочет живописать Яхина. А она, судя по всему, хочет, потому что приглашает в роман Иосифа Виссарионовича, который ничего не добавляет по существу (мы же и так знали, что он – первопричина творящегося зла), но сильно добавляет к недоумению. В соответствии с логикой повествования, Сталин здесь тоже не совсем настоящий: он учится (почти безуспешно) играть на бильярде, вяло подумывает, кого бы ему в следующий раз «расстрэлять», и, приезжая с инспекцией в Поволжье, вырастает до неба – чтобы было жутче.
Во-вторых, удивительный дар Баха вступает в жесточайшее противоречие с заявленной скромностью героя: тихая жизнь «малых сих» как-то не предполагает способности изменять реальность. Эту сложность Яхина понимает и ставит дар выше героя: даже понимая, что самые нелепые и жуткие события из его сказок сбудутся, он не может перестать писать. Подобных парадоксов в жизни Баха достаточно: он обожает родной язык, но не может разговаривать – сначала заикается, а потом и вовсе немеет. Можно сказать, что его любовь скрыта в самых надежных глубинах души (где-то очень глубоко); но очень уж хочется – и Яхина, кстати, сама намекает на это в описании отношений Баха и Клары – назвать это импотенцией. Любовь Якоба Ивановича что к людям, что к языку, на первый взгляд великодушная и щедрая, на поверку оказывается отвратительно эгоистичной, опасной и разрушительной.
Где-то здесь начинает казаться, что все эти чудеса, вроде бы придуманные, чтобы компенсировать реальную жуть, на самом деле призваны хоть как-то приукрасить совершенно не симпатичного героя – не маленького, а мелочного. И потому они избыточны, как избыточен и неестественно красивый, переполненный эпитетами и метафорами язык, в котором ни одно дерево не обходится без описательного прилагательного. В плотном, перегруженном намеками и аллюзиями повествовании не остается места ни истории, которой, чтобы показать себя, нужна хоть какая-то перспектива, ни маленькой жизни, которую Яхина хотела воспевать. Маленький немецкий человек из классической русской литературы оказывается неспособным вместить в себя разнообразие авторского замысла и окончательно тонет, как в ледяной Волге, в магическом реализме (одинаково чуждом, если уж на то пошло, и немецкой, и русской традициям).
#БеспорядочнаяРецензия
#БеспорядочнаяРецензия
Пока писала про яхинских детей, в голову пришла внезапная, отказавшаяся влезать в основной текст, аналогия – с «Пианистом» Романа Полански. Герой фильма, тоже немного аутичный и замкнутый, очень похожим образом зациклен на предмете своего обожания – музыке. Показанные в фильме ужасы варшавского гетто выворачивают наизнанку зрителя, но проходят как будто параллельно жизни героя: он спрятан в своей музыке, как в коконе, и изо всех сил старается выжить – не для того, чтобы жить, а для того, чтобы играть.
Кажется, что задумка Яхиной была примерно в этом же: показать защитную функцию дара, помогающего переживать самое страшное и направляющего жизнь героя. Подвох в том, что там, где Полански мог легко разводить два мира: за счет противопоставления изображения (жуткого) и звучащей в голове героя музыки (прекрасной), Яхиной приходится все выражать словами. Возможно, именно поэтому их в романе очень много – слишком много. К тому же, мы все «видим» глазами героя, поэтому отделить настоящую реальность от выдуманной становится еще сложнее.
Но главное здесь все-таки то, что пианист Полански, считая себя скромным и незначительным, умел делиться своим даром с окружающими – приоткрывать дверь в тот параллельный мир, где правит Шопен и слыхом не слыхивали про Гитлера и концлагеря. Скромный литератор Яхиной, наоборот, втайне мечтает о великом, но оказывается неспособным совладать со своим талантом и делает еще более невыносимым, то, что и без него было далеко не лучезарным.
Может быть, все было задумано именно так, и читатель должен испытывать относительно Якоба Ивановича серьезные сомнения. Но все-таки кажется, что Яхина просто не шмогла. А вот родился бы Бах совсем без рук, был бы сейчас великим пианистом.
#впорядкебреда
Кажется, что задумка Яхиной была примерно в этом же: показать защитную функцию дара, помогающего переживать самое страшное и направляющего жизнь героя. Подвох в том, что там, где Полански мог легко разводить два мира: за счет противопоставления изображения (жуткого) и звучащей в голове героя музыки (прекрасной), Яхиной приходится все выражать словами. Возможно, именно поэтому их в романе очень много – слишком много. К тому же, мы все «видим» глазами героя, поэтому отделить настоящую реальность от выдуманной становится еще сложнее.
Но главное здесь все-таки то, что пианист Полански, считая себя скромным и незначительным, умел делиться своим даром с окружающими – приоткрывать дверь в тот параллельный мир, где правит Шопен и слыхом не слыхивали про Гитлера и концлагеря. Скромный литератор Яхиной, наоборот, втайне мечтает о великом, но оказывается неспособным совладать со своим талантом и делает еще более невыносимым, то, что и без него было далеко не лучезарным.
Может быть, все было задумано именно так, и читатель должен испытывать относительно Якоба Ивановича серьезные сомнения. Но все-таки кажется, что Яхина просто не шмогла. А вот родился бы Бах совсем без рук, был бы сейчас великим пианистом.
#впорядкебреда