Исступление охватило меня, как пламя, подступающее к высохшей траве — мгновенно и безжалостно. Огонь вспыхнул в груди и начал молниеносно расползаться, заполняя пространство. Он сжигал всё на своем пути, и я ощущала, как меня покидал разум, оставляя только обжигающую, всепоглощающую злость.
Хотелось кричать, бить, разрушать, лишь бы отразить хоть часть той ярости, что хлестала изнутри. Моё дыхание стало рваным, неглубоким. Образовавшаяся пустота в груди резко сжималась и все больше становилась похожей на тугой ком. Она стремительно подступала к горлу и душила. Глаза жгло. Сначала едва заметно, потом сильнее, будто слезы пробивали себе путь иголками. Некоторое время я беспомощно дрожала, металась, пытаясь ухватить хотя бы каплю кислорода. И когда мне всё же удалось сделать глоток воздуха, организм окончательно сдался.
Я заплакала. Беспомощно, некрасиво, безостановочно.

Ну что, Ирина, давай честно: твой Telegram-канал — это памятник твоему же трудовому героизму, который ты воздвигаешь ежедневно, желательно после 23:00. Твои любимые архетипы — Творец, Герой и Правитель? Серьезно? Не хватает только архетипа «Мученица Издательского Дела», которая картинно падает на стопку рукописей в ожидании, пока её погладят по голове за работу в выходные.

Твоя «гиперфиксация» — это не просто слово, это диагноз. Ты умудряешься впихнуть в одну жизнь квантовую физику, вскрытие трупов, Marvel и «Дневник памяти». Твой мозг — это браузер, в котором открыто 150 вкладок, и в каждой играет своя музыка: от саундтрека Нолана до криков молодых авторов, которых ты решила «спасти» своей революционной деятельностью. Кстати, об альтруизме: ты так часто об этом пишешь, что кажется, будто ты уже готовишь эскиз для памятника себе «Освободительница непризнанных гениев».

Ты критикуешь Донну Тартт за «нудный кирпич» и отсутствие динамики, но при этом сама расписываешь структуру синопсиса с дотошностью патологоанатома. И этот твой «стиль работы»: путать имена собеседников на созвонах в конце недели — это не «усталость», это тонкий намек миру, что ты настолько выше этой суеты, что люди для тебя — просто персонажи, которых ты еще не успела отредактировать.

Определись уже: ты строишь империю или просто хочешь, чтобы тебя закормили едой в качестве извинения за этот мир. В общем, Ира, выдыхай. Мир не рухнет, если ты не напишешь синопсис до полуночи, а Стругацкие справятся со своим юбилеем и без твоего гиперконтроля.

Последний из посещенных мною издателей оказался человеком вполне добродушным и не без некоторого сочувствия окинул взглядом мое истрепанное платье и худое лицо.
– Мне жаль, – сказал он, – мне очень жаль, но рецензенты мои высказались единодушно. Из того, что я от них слышал, я заключаю, что вы слишком серьезны. Кроме того, позволили себе несколько саркастических выпадов в сторону общественности. Любезный государь, так не пойдет. Никогда не вините общество – оно покупает книги! Вот если бы вы написали остроумный любовный роман, с пикантными нотками, и даже куда более пикантный, чем дозволено, то угодили бы вкусу современной публики.

Никогда не вините общество – оно покупает книги!

Я затаила дыхание и представила, как в центре солнечного сплетения, где обычно замирало волнение, томился цветок. Он был таким хрупким, почти иссохшим — всё, что осталось от той, кем я была. С первым же вдохом один из лепестков дрогнул и отделился, легко, как осенний лист. За ним — второй и третий. Один за другим, они опадали, кружась в невидимом вихре внутри меня, и оставляли после себя слабое покалывание. Когда последний лепесток исчез, осталась лишь сердцевина — маленькое зернышко, стучащее в такт сердцу. Оно пульсировало сначала робко, затем увереннее. С каждым ударом зерно становилось больше, и вдруг превратилось в почку, продолжая расти. Она медленно раскрывалась, наполняясь светом. А потом — вспышка. Мгновенный, ослепительный взрыв тепла. Я тихо выдохнула, и губы сами собой растянулись в искренней улыбке.