ААХАХАХЭАХХАХХАХХ

в нашей узкой, как лезвие, квартире стенка пахла известью и сыростью; лампа облизнула её желтым языком, — и тень от твоего плеча стала высокой, длинной, как терпение. ты отвернулась — будто сама стена была тебе ближе, чем я когда-то, — и ткань, упрямая, как старая привычка, сползла с ключиц и осела к ногам, точно раненая птица. я увидел на твоей спине тонкие, едва подсохшие швы, строгие, аккуратные, почти изящные — как старательные строчки на ученической тетради. и всё во мне дернулось так, будто кто-то сухой ладонью коснулся моего сердца; я не знал, кричать или провалиться в сон без сновидений. когда-то там, где теперь эти ровные шрамы, под моими горячими пальцами шелестели перья.

куда делись они — те, что мне были так любы? не спрашивай, — говоришь ты глазами, — а я и не спрашиваю, я просто вспоминаю: было время, и само слово "время" тогда пахло хлебом, ветром и чем-то тёплым, бестелесным. теперь остались дела. дела, предъявления, расписания, доказательства. мы научились, с важностью кивнув, доказывать, что сильный питается слабым — и в этом якобы порядочек — будто так заведено начальством неба. мы доказываем ещё, что чёрное при нужной бумаге становится белым; в управлении по белизне сажи сидит малый с носом-перьевым ножом и подписывает справки, а на печати — ангел без крыльев, зато в мундире. и я сам с какою-то бешеной прилежностью носил туда бланки, только бы не думать, куда исчезли перья-скелеты в твоём шкафу и в моём сердце.

ты не любишь окна. ты умеешь проходить мимо них так, будто это лишние строки в письме; те, которые не для тебя. верхние этажи — пустота, от которой ломит виски; воздух там не держит, а подталкивает. я замечал, как по вечерам ты осторожно трогаешь карнизы, проверяешь потрёпанные шторы — и улыбка твоя в такие минуты вовсе не улыбка; а шаг назад. в городе наш дом стоит как бы на цыпочках, лестница щёлкает позвонками, а окна — настоящие глаза, широко открытые наглому ветру. они глядят туда, где ты когда-то летала, и ты отводишь взгляд, как делают виноватые и обиженные дети.

о деньгах я не спрашиваю, да и счёт денег чужим мужьям вести ещё никого не спас от одиночества. я знаю другое: ты боишься высоты, потому что кто-то однажды сказал тебе "не надо" — и ножницы щёлкнули — легко, деловито; разумеется, из лучших побуждений, да ещё и с гарантийным талоном. я боюсь, что и моя рука — в числе тех, кто подпирал тебя к земле словами, заботами, смехом над твоей дерзкой привычкой просыпаться чуть выше пола. "ну перестань, — говорил я, — как дети, право же; мир это не выдержит." мир выдержал. ты — нет.

мы жили как на медленной, но непрерывной войне. не между армиями — между "надо" и "хочу": на одном фланге календарь, на другом — твоя записка, наспех сорванная с зеркала. потери были каждый день: умирала надежда под сапогом обстоятельства, а на её место росли крошечные удобные льготы — взрослые дети. мы все потеряли по мелочи, а в сумме вышло — всё. вместо знаков отличия у нас теперь только синяя папка с пластиковыми уголками; вместо перьев — квитанции. и всё же иногда, осенью, в вихрях у подъезда, пролетит случайная белая пушинка — и я машинально поворачиваюсь: а вдруг? но это всего лишь ватка из аптечки, с которой когда-то прикрывали твои "крылечные" раны.

у нас в доме вечный слух о пожаре: проводка старая, шёпотом разговаривает в темноте, как слабое сердце, и всякий треск острится мыслями. если это вдруг случится, если пламя — это ложно тёплое чудовище, лизнёт межэтажные пролёты, — куда мы? по лестнице вниз? в окно? ты не подойдёшь к стеклу, а я, в общем, тоже. без твоих крыльев мы будем ползти, как документы по инстанциям, и сгорим тихо, почти неприлично. над нами полетит лёгкая, уверенная, уже удостоверенная белизна сажи — её печать признает любой кабинет.

иногда мне кажется, что крылья никуда не исчезают: они, как слово, которое забыли, но язык помнит его вкус. они где-то под кожей, там, где швы ещё тёплые. просто для полёта теперь нужны другие разрешения, которых — в канцелярии у праведных — никто не выдаёт.

и я, как совестливый чиновник собственной души, складываю тебе в ладонь маленькие липкие штампики — "люблю", "терпи", "не смей" — надеясь, что из них сложится что-то похожее на силу. но штампы — не перья. это я понимаю поздно.

ты стоишь у стены и слушаешь, как за ней живут чужие: кашляют, спорят, роняют ложки. и в каждом этом звуке будто крошка стекла застревает у тебя в горле. я подхожу ближе и вижу, как по твоей спине, по этой строгой, терпеливой спине, медленно ползёт багровая нить — не кровь, нет, просто память стягивается, хочет быть ровнее, забыть о собственной остроте. я не притрагиваюсь. я и касаться теперь боюсь — вдруг спугну то, что ещё можно вернуть?

если бы кто-нибудь спросил меня прямо, я бы повторил, как упрямец: где же они, твои лёгкие, дерзкие, ночные — те, что мне были ближе собственного дыхания? где они, тонкие и сильные, что шуршали у меня под ладонью — сожжёнными фалангами? где те, которыми ты в своё время научила меня глядеть вверх без стыда? не знаю. может, лежат в ящике под старым бельём, распущенные, как косы; может, их выменяли у нас на спокойствие и корм; может, они просто выцвели в тишине.

лампа моргнула и выплюнула маленькую искру. на стекло снаружи прилепилась мокрая бабочка — нелепое, упрямое существо, уже почти бумажное. она билась, билась — и вдруг застыла, распростёртая, как печать. я долго смотрел на неё, и казалось, будто в комнате пахнет не керосином, а тем забытым словом. ты вздохнула и закрыла глаза. а я, глупый, всё ещё слушал, не расправляются ли под кожей у тебя тихо, по шву, те самые перья, что мне были так любы.