и я, как совестливый чиновник собственной души, складываю тебе в ладонь маленькие липкие штампики — "люблю", "терпи", "не смей" — надеясь, что из них сложится что-то похожее на силу. но штампы — не перья. это я понимаю поздно.

ты стоишь у стены и слушаешь, как за ней живут чужие: кашляют, спорят, роняют ложки. и в каждом этом звуке будто крошка стекла застревает у тебя в горле. я подхожу ближе и вижу, как по твоей спине, по этой строгой, терпеливой спине, медленно ползёт багровая нить — не кровь, нет, просто память стягивается, хочет быть ровнее, забыть о собственной остроте. я не притрагиваюсь. я и касаться теперь боюсь — вдруг спугну то, что ещё можно вернуть?

если бы кто-нибудь спросил меня прямо, я бы повторил, как упрямец: где же они, твои лёгкие, дерзкие, ночные — те, что мне были ближе собственного дыхания? где они, тонкие и сильные, что шуршали у меня под ладонью — сожжёнными фалангами? где те, которыми ты в своё время научила меня глядеть вверх без стыда? не знаю. может, лежат в ящике под старым бельём, распущенные, как косы; может, их выменяли у нас на спокойствие и корм; может, они просто выцвели в тишине.

лампа моргнула и выплюнула маленькую искру. на стекло снаружи прилепилась мокрая бабочка — нелепое, упрямое существо, уже почти бумажное. она билась, билась — и вдруг застыла, распростёртая, как печать. я долго смотрел на неё, и казалось, будто в комнате пахнет не керосином, а тем забытым словом. ты вздохнула и закрыла глаза. а я, глупый, всё ещё слушал, не расправляются ли под кожей у тебя тихо, по шву, те самые перья, что мне были так любы.

вчера на пирокинезисе