палаи впервые за несколько лет сменили обложку в карточке артиста в спотифай ахуеть

из этого стиха у меня хранилось в черновиках только две строчки и тогда — несколько лет назад — я чувствовала их совершенно иначе, чем теперь. та моя версия и подумать не могла, что в будущем она будет писать нечто подобное.
спустя несколько довела до ума эти строчки и возвела в законченное произведение — то ли действие антидепрессантов, то ли все-таки мания.


— страдать. жалеть. и любить. —

я брёл по вечерним кварталам — где улицы светом плывут, где в лужах дрожат облака, и трамваи устало скрипят на ветру. фонари, как забытые спутники, щурили жёлтый свой взгляд, и казалось, что город задумчиво слушает собственный склад.

в витринах кафе отражались обрывки чужой тишины,
и каждый прохожий таил на губах недосказанность собственной тьмы —
тех тягостных мыслей, что ночью дрожат и идут по домам,
оставляя на плитке следы, как указанье, что нужно платить по счетам.

мы были небрежны словами — бросали их в воздух легко,
и будто случайная фраза могла изменить всё тайком.
смешили друг друга до слёз, разбирали на части квартет,
и верили: если затихнуть на миг — не уловишь ответ.

я видел, как люди стремятся быть твёрже, чем требуют дни,
как прячут под шарфами души, чтоб мир не заметил вины.
но в каждом случайном дыханье слышался хрупкий надлом —
будто маска живёт на лице, а сердце страдает тайком.

мы, поколение ветра, уставших дорог и поиска смыслов,
учились молчать потому, что мы дети седых оптимистов.
мы шли по ночным переходам, боясь потерять свой уют,
и всё же искали друг в друге тот тихий, усталый приют.

мне говорили уверенно, сухо — почти без тепла,
что жизни хватит на всех без добра, а радость совсем не важна.
и будто в блокноте великих прописано так:
“здоровые люди не хотят, не жалеют, не плачут, им мир невысок” —
они же твердили, что сильным и доли тепла хватит впрок.
и ведь верили, баста! кто любит — глупец и слабак.

но я видел других — тех, кто дышит неумно, живёт горячо,
тех, кто смеётся так звонко, что холод уходит из ночи бичом.
они говорят на бегу, прикасаются взглядом к судьбе,
и даже ломаясь — становятся легче, сильнее, добрее к себе.

они мне шептали однажды: “здоров, кто способен болеть,
кто чувствовать может до дрожи, не думая боль прятать в плед.
кто плакал весной в переулке, не стыдясь, что дрожит каждый вдох,
и всё же вставал поутру — и снова мечтою взмывал за порог”.

я слушал — и город казался теплее обычных минут,
как будто из шорохов улиц простые аккорды плывут.
и чем пристальней я всматривался в свет одиноких огней,
тем больше казалось: живыми становятся те, кто нежней.

пусть кто-то твердит, что чувствительность — слабость и груз,
что в мире стальных аргументов, эмоции — лишний союз.
но я выбираю упрямо, почти что на грани стенания,
тех, кто вздыхает неровно — живых, настоящих и странных.

и в этой красивой бессвязности,
в наших пороках и страсти,
я созерцаю ту истину, что не позволит себя позабыть:
все мы больны. но в этом есть счастье —
страдать. жалеть. и любить.

26.11.2025

когда-то это было моим любимым стикером

пысы: стикпак моего производства

сначала это сладкий, нежный вкус, потом сок раскрывается кислым, терпким послевкусием... мои вкусовые рецепторы в шоке

боль

как же много сейчас переносят концертов, жесть