ль, обожал Сан-Франциско, очень мечтал хоть раз увидеть Австралию.
Настоящие важные вещи — они во всем настоящие и важные. И поэтому «Сто лет одиночества» будет единственной русской пластинкой, которая может встать в один ряд с альбомами хоть Love, хоть Патти Смит, хоть кого (берите любое имя из верхнего эшелона старой Америки). Это была абсолютно оригинальная самобытная секретная история, замышленная и разработанная на основе англо-американской психоделии и гаражного панка. Последний альбом Егора посвящен памяти Сида Барретта да Артура Ли, которых он пережил совсем ненадолго. А вот самому Летову никто из местных не посвятит такого альбома, потому что никто здесь больше не знает, как такое делается, а секрета он не оставил. Летов действительно не оставлял следов на снегу, а без следов на снегу в национальные герои обычно не записывают.
Последний раз он позвонил за несколько дней до смерти. Он был очень грустным и усталым перед Новым годом, пожаловался, что не будет больше ни записываться, ни выступать. И вдруг — совершенно счастливый голос, смех отдохнувшего человека, разговоры о планах. Окончательно договорились делать книгу диалогов, которую придумали еще три года назад, но все руки не доходили. Напоследок он попросил меня купить ему в Москве американский сборник Fading Yellow — волновался, что его раскупят. Он как никто умел радоваться какой-нибудь старой и неведомой записи из шестидесятых.
За свою жизнь он пропустил через себя такое количество дико напряженных и указующих то в дебри, то в эмпиреи песен; так много времени пребывал в состоянии абсолютного эмоционального раздрая; выжал из себя столько густой ошеломительной энергии, что единственное, чего ему можно было желать после всей этой «работы в черном» — это самого обыкновенного комфорта. И я рад, что под конец жизни этого комфорта стало больше. Он стал слышать больше осмысленных слов благодарности, а не только пьяные вопли подрастающих панков. Я рад, что он поел в хороших нью-йоркских ресторанах. Что он поиграл на хорошей гитаре. Что он попел, наконец, в нормальных концертных залах и клубах, а не только в окраинных кинотеатрах, предназначавшихся под снос. Что он поездил по своей любимой Калифорнии. Что он умер в хорошей новой квартире.
Сказать по правде, я не нашелся, что сказать на похоронах, не знаю, что написать и теперь. Я только все время думаю про историю, с которой все, собственно, и началось. Мне было пятнадцать лет, и я ехал куда-то на метро. Нужна была красная ветка. Я вышел на станции «Площадь Свердлова» и потащился по длинной трубе перехода в сторону «Проспекта Маркса». Я шел, а какой-то парень на весь переход горланил песню — в те времена у уличных музыкантов еще встречались неплохие голоса, не то что сейчас. Я никогда до тех пор не слышал песни «Все идет по плану». Собственно, и тогда я услыхал всего пару куплетов в не пойми чьем исполнении под убогий бой гитары. Но даже и в таком самопальном варианте все сработало. Я не успел понять, что произошло — меня пробрало столь сильной, сладкой и солнечной вибрацией, что я просто позабыл, кто я, куда иду. Непонятно было, зачем все вокруг, но радость была такая, что едва не лишился чувств. (Как я много позже обнаружил, похожий эффект описан в «Голубом периоде де Домье-Смита» — чтобы не городить лишних слов, отсылаю вас к нему). Строго говоря, университет мне уже был не нужен, потому что я теперь знал вещи поважнее.
Когда много лет спустя Летов спел: «Х.. на все на это — и в небо по трубе», кто-то написал, что он имеет в виду крематорий. А я пребывал (и сейчас, признаться, пребываю) в странной уверенности, что воспета как раз эта труба-переход между давно переименованными платформами «Площадь Свердлова» и «Проспект Маркса». С пятнадцати лет, что бы ни происходило в жизни, я неизменно чувствовал у себя внутри эту солнечную вибрацию, многократно усиливающуюся от прослушивания тех или иных альбомов «Обороны». Я словно бы все еще топал по этому переходу в сторону «Проспекта Маркса». А 19 февраля 2008 года я понял, что этих звуков во мне больше нет, и переход — он кончился. Летов мне однажды высказался в том
Настоящие важные вещи — они во всем настоящие и важные. И поэтому «Сто лет одиночества» будет единственной русской пластинкой, которая может встать в один ряд с альбомами хоть Love, хоть Патти Смит, хоть кого (берите любое имя из верхнего эшелона старой Америки). Это была абсолютно оригинальная самобытная секретная история, замышленная и разработанная на основе англо-американской психоделии и гаражного панка. Последний альбом Егора посвящен памяти Сида Барретта да Артура Ли, которых он пережил совсем ненадолго. А вот самому Летову никто из местных не посвятит такого альбома, потому что никто здесь больше не знает, как такое делается, а секрета он не оставил. Летов действительно не оставлял следов на снегу, а без следов на снегу в национальные герои обычно не записывают.
Последний раз он позвонил за несколько дней до смерти. Он был очень грустным и усталым перед Новым годом, пожаловался, что не будет больше ни записываться, ни выступать. И вдруг — совершенно счастливый голос, смех отдохнувшего человека, разговоры о планах. Окончательно договорились делать книгу диалогов, которую придумали еще три года назад, но все руки не доходили. Напоследок он попросил меня купить ему в Москве американский сборник Fading Yellow — волновался, что его раскупят. Он как никто умел радоваться какой-нибудь старой и неведомой записи из шестидесятых.
За свою жизнь он пропустил через себя такое количество дико напряженных и указующих то в дебри, то в эмпиреи песен; так много времени пребывал в состоянии абсолютного эмоционального раздрая; выжал из себя столько густой ошеломительной энергии, что единственное, чего ему можно было желать после всей этой «работы в черном» — это самого обыкновенного комфорта. И я рад, что под конец жизни этого комфорта стало больше. Он стал слышать больше осмысленных слов благодарности, а не только пьяные вопли подрастающих панков. Я рад, что он поел в хороших нью-йоркских ресторанах. Что он поиграл на хорошей гитаре. Что он попел, наконец, в нормальных концертных залах и клубах, а не только в окраинных кинотеатрах, предназначавшихся под снос. Что он поездил по своей любимой Калифорнии. Что он умер в хорошей новой квартире.
Сказать по правде, я не нашелся, что сказать на похоронах, не знаю, что написать и теперь. Я только все время думаю про историю, с которой все, собственно, и началось. Мне было пятнадцать лет, и я ехал куда-то на метро. Нужна была красная ветка. Я вышел на станции «Площадь Свердлова» и потащился по длинной трубе перехода в сторону «Проспекта Маркса». Я шел, а какой-то парень на весь переход горланил песню — в те времена у уличных музыкантов еще встречались неплохие голоса, не то что сейчас. Я никогда до тех пор не слышал песни «Все идет по плану». Собственно, и тогда я услыхал всего пару куплетов в не пойми чьем исполнении под убогий бой гитары. Но даже и в таком самопальном варианте все сработало. Я не успел понять, что произошло — меня пробрало столь сильной, сладкой и солнечной вибрацией, что я просто позабыл, кто я, куда иду. Непонятно было, зачем все вокруг, но радость была такая, что едва не лишился чувств. (Как я много позже обнаружил, похожий эффект описан в «Голубом периоде де Домье-Смита» — чтобы не городить лишних слов, отсылаю вас к нему). Строго говоря, университет мне уже был не нужен, потому что я теперь знал вещи поважнее.
Когда много лет спустя Летов спел: «Х.. на все на это — и в небо по трубе», кто-то написал, что он имеет в виду крематорий. А я пребывал (и сейчас, признаться, пребываю) в странной уверенности, что воспета как раз эта труба-переход между давно переименованными платформами «Площадь Свердлова» и «Проспект Маркса». С пятнадцати лет, что бы ни происходило в жизни, я неизменно чувствовал у себя внутри эту солнечную вибрацию, многократно усиливающуюся от прослушивания тех или иных альбомов «Обороны». Я словно бы все еще топал по этому переходу в сторону «Проспекта Маркса». А 19 февраля 2008 года я понял, что этих звуков во мне больше нет, и переход — он кончился. Летов мне однажды высказался в том
духе, что не стоит преувеличивать важность алкоголя, музыки, книг, фильмов и прочего допинга в достижении чего-то действительно важного — они только подручное средство. С их помощью, говорил Егор, ты на другой берег перейдешь, а дальше — сам. Дальше — пешком.
Его музыка вела меня почти двадцать лет. А теперь придется самому. Пешком.
Его музыка вела меня почти двадцать лет. А теперь придется самому. Пешком.
Я знал, что Ника Куцылло то ли одноклассница, то ли сокурсница Каменщика, но не знал точно, школа или вуз. Оказалось - крапивинская "Каравелла", и не знаю, прав я или нет, но у меня к нему прямо жесткое предубеждение - вот был в совке такой писатель, автор миллиона повестей про мальчиков (и только про них), он не всенародно любимый, а именно культовый, то есть его знают не все, но кто знает, те боготворят. И каждое лето он собирает детей, преимущественно мальчиков, и они тусуют на природе. То есть какая-то неприятная тайна (необязательно педофильская) там должна быть. Ничего не могу с собой поделать.
Думал о своих политических амбициях и надумал такое, что, конечно, идеальным вариантом было бы, если бы в России у власти была большая группа людей, каждый из которых в начале десятых читал бы мои колонки, смотрел бы по Дождю и т.п. Это правильнее, чем тупо президент Кашин (хотя можно и совместить, почему нет).
То есть вот дискуссия в парламенте, страсти накалены, и тут кто-то говорит - но ведь О.В. в 2011 году писал вот так. И все такие, да, действительно, и ведь как он был чертовски прав. А я смотрю телек и думаю - бля, идиоты, я же в 2013 передумал и написал эдак!
А как фидбек работает? Вот я OlegVladimirovitch - и что, мне можно в личку писать?
Реплаев, конечно, миллион, но знаете в чем прикол - из этого миллиона только одно имя женское. Я мужской журнал Плэйбой!
Заголовок "Фас не смогла придраться к Ёби-доёби" явно написан именно ради слова "придраться", чтобы все читали "доебаться".
Вот такой фидбек люблю: Олег, здравствуйте. Читаю "Горби Дрим". Дети членов Политбюро убивающие ради забавы, это отсылка к каким-то реальным событиям или скорее перевод в прозу известной песни БГ про "нечего больше хотеть"?
То есть главное тут - со знанием дела ответить про сюжет Каменного моста.
То есть главное тут - со знанием дела ответить про сюжет Каменного моста.
Первая смерть, о которой узнал из твиттера, была, кажется, Зыкина. А о смерти Умберто Эко узнал из телеграма - читатели пишут "ты в курсе?" - тоже первый случай
Чайка против капремонта - вообще вот она, политика. Человек подвергся критике в публичном поле, человек чувствует себя неуверенно, человек хочет поиграть в популиста, и в итоге людям может стать чуть получше. Это же именно так работает.
Очень люблю так называемую рыбу арктических рек (так называемую, потому что там и омуль есть, а разве он не байкальский эндемик?), которая фирмы Скиф (наверняка тоже какой-нибудь сын Колокольцева) продается в Азбуке вкуса и больше не знаю где, то есть это такой кулинарный прикол, лакшери - а вот я ем муксуна, или чира, или сига, то есть сугубо необязательное что-то. В России моей мечты - приезжаешь на сапсане из Калуги в Тамбов, и на вокзале ешь бутерброд с муксуном и сливочным сыром, и благодаря тому, что ты его ешь, города типа Енисейска цветут, и местные рыбаки, половив положенное время этого муксуна, летают в межсезонье греться на Фиджи.