В Иране разразился тяжелый политический кризис, вероятно крупнейший со времен Исламской революции 1979 года. Первые протесты начались в конце декабря 2025 года из-за резкого обвала курса риала и роста цен.

В общем-то, люди выходят на улицы не из-за экономики как таковой, а из-за ощущения, что страна зашла в тупик. Государство оказалось неспособно обеспечить хотя бы минимальную социальную стабильность. Иранцы считают, что существующие проблемы тесно связаны с ошибками правительства, прежде всего во внешней политике. Десятилетиями ресурсы страны уходили на конфронтацию с Западом и региональные авантюры, в то время как внутри накапливались бедность и усталость от происходящего.

В протестах участвуют городская молодёжь и студенты, работники частного сектора, торговцы базара, безработные и жители периферии. При этом никакого единого центра управления не существует. Протесты децентрализованы, вспыхивают волнами и зачастую без какой-либо координации, что затрудняет их разгром.

Ответ государства оказался ожидаемо жестоким. В ответ на стихийные погромы, силовики проводят массовые задержания, а также применяют огнестрельное оружие. Число погибших, по разным оценкам, измеряется сотнями. Точную цифру назвать невозможно, потому что власть практически полностью отключила интернет.

Вопрос о лидере оппозиции остаётся сложным. Внутри страны его, разумеется, нет: любой, кто попытался бы открыто взять на себя такую роль, был бы немедленно арестован или убит. Есть, конечно, фигуры вроде сына последнего монарха Реза Пехлеви. Он активно продвигает в интернете всякого рода призывы. Однако внутри Ирана отношение к нему неоднозначное. Многие этнические меньшинства не видят в нём своего лидера. Оппозиция в целом крайне раздроблена и не имеет единого проекта будущего.

На этом фоне резко обостряется ситуация в регионе. США угрожают Ирану, Иран — США и Израилю. Риск новой эскалации крайне высок, поскольку иранский режим находится буквально на грани выживания. США могут попытаться воспользоваться слабостью Ирана, чтобы ослабить его прокси или даже нанести прямой удар. Иранские власти, в свою очередь, могут попытаться переключить внимание общества на «внешнего врага». Это усугубит экономическое положение, но, возможно, позволит сплотить вокруг себя часть патриотически настроенного населения.

В итоге Иран оказался в ловушке. Если нынешняя власть удержится, это почти наверняка будет означать годы репрессий, ещё большую внутреннюю закрытость, ещё большую агрессивность вовне, а также тяжёлый экономический и гуманитарный кризис. Если же он падет, страну ждёт период хаоса, экономического обвала и, возможно, гражданская война. В обоих сценариях именно обычные иранцы заплатят самую высокую цену. Существует, конечно, и третий оптимистичный вариант — управляемый переход власти к одному из представителей оппозиции. Но это наименее вероятный сценарий. Скорее всего, страну ждёт катастрофа. Поиграли, как говорится, в исламскую антиимпериалистическую революцию — и хватит.

Тем временем Коммунистическая партия Греции оглушительно молчит, демонстрируя пределы своего «антиимпериализма». Формально КПГ выступает против империализма, но на практике эта универсальность быстро исчезает, когда речь заходит не о Западе. В ситуации с иранскими протестами партия предпочла молчание не потому, что события незначительны, а потому, что они политически неудобны.

Дилемма для КПГ действительно неприятная: с одной стороны — откровенно антикоммунистический исламский режим, с другой — тот же режим выступает против США. Протесты в Иране носят массовый, социальный характер, но их поддержка означала бы конфликт с теми, кого в КПГ привыкли считать «антиимпериалистическими партнёрами». Регулярные встречи генерального секретаря партии Димитриса Куцумбаса с иранскими послами (2013, 2014, 2016, 2019) лишь подчёркивают, что молчание — не случайность, а осознанный выбор.

Если посмотреть на публичную риторику КПГ, перекос становится очевидным. В отношении США, ЕС, НАТО и Израиля используется максимально жёсткий, демонизирующий язык. Израиль объявляется государством-убийцей, Запад — источником всех войн и зла. При этом Иран описывается либо нейтрально, либо как жертва западного давления. Его собственный империализм, региональная экспансия, а также антирабочий, олигархический и реакционный характер режима попросту выносятся за скобки. И потому молчание КПГ по Ирану — не ошибка и не забывчивость, а вполне последовательная политическая позиция.

В итоге КПГ оказывается не на стороне иранского народа, а на стороне режима аятолл. С кем угодно — лишь бы против Запада, даже если этот кто угодно даст фору большинству фашистов. Это уже не классовый анализ, а банальная борьба за власть. Или, говоря чуть скорректированными словами Ленина:

Эпоха новейшего капитализма показывает нам, что между союзами капиталистов [и антиимпериалистов] складываются известные отношения на почве экономического раздела мира, а рядом с этим, в связи с этим между политическими союзами, государствами, складываются известные отношения на почве территориального раздела мира, борьбы за колонии, «борьбы за хозяйственную территорию».

По результатам произошедшего в Сирии курдское информагентство “Фират” выпустило достаточно мрачную статью “Урок из Алеппо: суровая реальность новой эпохи”, в которой автор диагностирует очевидное: выстроенная после Второй Мировой международная система сломалась и больше не может обеспечить курдам ни безопасности, ни возможности демократической интеграции. Никакого международного права больше нет, последний гвоздь в крышку гроба былых надежд забили американцы, которые, загнав сирийских курдов в состояние пассивности под предлогом “развития интеграционных процессов”, фактически ведут их по пути капитуляции перед новыми властями Дамаска. Капитуляции, которая грозит политическим структурам Рожавы, - не желающим отказываться от демократического курса Оджалана, - полным уничтожением.

Никаких надежд на мировых игроков больше нет: в любой момент во имя геополитики курдов могут слить за столом переговоров и никто не придет на помощь. Все мировые и региональные игроки рассматривают курдов в качестве управляемого и разделенного элемента, никто из них не предлагает справедливого и долгосрочного решения курдской проблемы.

Еще жестче выступил Исполнительный совет Ассоциации Общин Курдистана, зонтичной трансграничной сети, объединяющей различные апочистские организации в Турции, Сирии, Иране и Ираке. Обвинив Турцию в дирижировании уничтожением демократических структур в Алеппо, обвинив США и Израиль в потворствовании джихадистскому правительству Дамаска, осудив молчание международного сообщества по этому поводу, АОК заявила, что атаки в Алеппо и подготовка Дамаском при прямом участии Турции войны к востоку от Евфрата ставят под сомнение режим прекращения огня между апочистским движением и Турцией. Которая под предлогом “борьбы с терроризмом” борется с демократической автономией Сирии руками самых что ни на есть отъявленных террористов.

Все это конечно совсем не здорово, но вполне закономерно. Ни турецкое, ни сирийское государство не заинтересованы в демократической интеграции курдов (и особенно апочистов), которые в модерновой модели nation state должны быть поставлены под централизованный контроль и максимально ассимилированы. Внешние игроки на протяжении 20 века прагматично рассматривали курдов просто как “инструменты” в своей геополитической игре (курдов попеременно “сливали” и Соединенные Штаты, и Советский Союз), и в 21 веке, - оглядываясь на проведенные Турцией с согласия США в 2018-19 гг. операции “Оливковая ветвь” и “Источник мира” против Рожавы, - делать это не перестали. 

При таких обстоятельствах стремление апочистов к равноправному диалогу фактически раз за разом упирается в стенку. Осознание неспособности пробить эту стену рано или поздно должно утомить и привести к ремилитаризации со всеми вытекающими.

В Великобритании в парламенте активно обсуждается принятие официального определения исламофобии. Под него может попасть практически любая критика исламистских режимов, например Исламской республики Иран.

Получается интересный заворот: европеизированные иранские протестующие критикуют исламистский режим — с хиджабами, религиозной полиций и теократией. Но в Европе, на которую они ориентируются, это считается "нападками на ислам" и выступать в поддержку этих протестующих нельзя, а то получишь штраф.

Вообще, обратили внимание, насколько протесты в Иране слабо интересуют европейскую публику, чем например Палестина? Хотя на иранских улицах гибнут не террористы, не джихадисты, а максимально "европейский", вестернизированный Иран: студенты, девушки без платков, городские жители — те самые люди, которых западные активисты обычно романтизируют на плакатах "про свободу". Но тысячных демонстраций в их поддержку в европейских столицах не видно.

Причины такие. Палестинская тема встроена в европейскую левую идею десятилетиями — это часть антиколониального нарратива, критики Запада. Поддержка же иранских протестующих требует признания неудобного факта: проблема не столько в западном империализме, сколько в мракобесии и авторитаризме внутри самого исламского мира. А это не укладывается в привычную рамку "угнетённые народы против западных колонизаторов".

Плюс палестинская тема это легитимная форма антисемитизма. Так сказать, что ты ненавидишь евреев как и твой дедушка нельзя, а вот в контексте Палестины можно. Критика израильской политики как правило соскальзывает в разговор о еврейском влиянии в финансовой сфере. А "Свобода Палестине" неизбежно приводит к необходимости ликвидации Израиля. Но это отдельный разговор.

Иранские протестующие неинтересны европейской публике не потому, что там гибнет мало людей. Гибнет их может и столько же. А потому, что они не дают того эмоционального удовлетворения, которое даёт палестинская тема: возможности быть против западного общества в котором ты живёшь, против капитализма, против евреев — и при этом ощущать моральное превосходство.

Я вообще скажу так, что левые сегодня в глубочайшем идеологическом кризисе. В попытках вылезти из него многие из них обнаружили себя на тех позициях, которые ранее сами и критиковали. Сейчас между ультраправыми и ультралевыми нет принципиальной разницы. Не потому что между ними не было исторической разницы, а потому что и те, и другие предлагают лишь разные формы угнетения для консервации текущих общественных отношений.

Среди коммунистов всегда найдутся люди, которые утверждают, что никакого идеологического кризиса не существует. Дескать, это на Западе левые деградировали и не понимают, чего хотят, а у нас всё в порядке, у нас есть ответ капитализму. Мы предлагаем бесклассовое общество, где все трудятся на общее благо, где нет олигархов и нищеты, где исчезают национальные конфликты и войны.

С этим трудно спорить. У коммунистов действительно есть образ будущего, к которому можно обратиться. Тот, кто утверждает, что коммунизм ничего не предлагает, ошибается, и в полемике всегда будет проигрывать тем, кто этим образом оперирует.

Однако современный идеологический кризис связан вовсе не с отсутствием образа будущего. И не с тем, что этот образ якобы устарел и нуждается в косметическом обновлении, как говорил, например, Алексей Сафронов.

Коммунизм в начале XX века был силён не только тем, что обещал светлое будущее, но и тем, что радикально менял суровое настоящее. Он реально давал людям новые возможности: массовую грамотность, индустриализацию, новую культуру, новые сферы занятости, новые социальные идентичности и новые социальные лифты. Именно поэтому он воспринимался как движение вперёд. Он был революционен не лозунгами, а тем, что давал возможность жить по-новому.

Сегодня ситуация иная. Современный коммунизм действует уже не в аграрном и не в раннем индустриальном обществе, а в постиндустриальном мире. Население в целом образовано, индустриализация пройдена, массовая миграция в города уже давно завершена.

Современный коммунизм не предлагает ничего принципиально нового, он предлагает возврат к старому. Вернем заводы, которые мы потеряли, вернем советскую культуру и дружбу народов, повысим уровень образования, уберем олигархов и так далее.

Это полезно с точки зрения государства и экономики, но совершенно непонятно с точки зрения простого человека. А ему-то это зачем? Что в его жизни принципиально изменится? Людей мотивирует не долг и не величие, а ощущение пользы лично для себя. Люди должны хотеть будущего, предвкушать его, открывать его. Будущее — это путешествие для каждого. Оно не всегда может закончиться хорошо, но оно должно давать чувство первооткрывателя.

А коммунизм этого чувства не даёт. Коммунисты больше не первооткрыватели. Они консерваторы, спекулирующие на бедствиях людей. С коммунизмом нет чувства движения вперёд — есть чувство компенсации. Коммунисты спекулируют на компенсации за обиды, которые доставляет современное общество. Они предлагают не новое, а реставрацию старого: возврат к индустриальным формам занятости, социальному однообразию, дисциплине, обязаловке. Мы уже знаем что такое коммунизм, мы уже жили при коммунизме, мы знаем как это работает, это больше не цепляет.

Люди не хотят светлого будущего и мира во всем мире. Они хотят перемен, которых у них еще не было. Для них даже Трамп с его Гренландией выглядит веселее, чем коммунизм. И не важно, что возможно будут войны. Люди готовы это принять, но чего они никогда не примут — это жизнь без спойлеров, жизнь по сценарию. Между современной российской действительностью и Шоу Трумана люди выберут первое, несмотря на то, что второе практически рай.

Недавно Дональд Трамп выступил с предложением создать так называемый Совет мира. Совет мира — это новый международный орган, своего рода ООН для богатых. По замыслу, он должен заниматься урегулированием вооружённых конфликтов и послевоенным восстановлением, начиная с Ближнего Востока.

Идея подаётся как более быстрая и прагматичная альтернатива ООН, погрязшей в бюрократизме и демагогии. Ключевая особенность — личная роль Дональда Трампа как вечного зицпредседателя совета, а также плата в размере 1 млрд долларов в год за право голоса.

Главная цель Совета — прекращение боевых действий, запуск переговоров и привлечение крупных средств на восстановление разрушенной инфраструктуры. Никакого права, никакой политики. Главное, братва, не стреляйте друг в друга, а территориальная целостность, понятие агрессора и подобное это прошлый век.

Решения Совета не имеют юридической силы международного права, но могут продвигаться через давление, санкции, инвестиции и политические договорённости. В общем, несогласных слабых нищебродов братва будет давить авторитетом.

Реакция стран оказалась неоднозначной. Многие начали понимать, какое будущее их ждёт в мире, где ООН утратила монополию на определение международных конфликтов и на понимание того, что такое мир и что такое война. Для Германии, Франции, Великобритании и кого там еще Совет мира выглядит не как дополнение, а как потенциальная альтернатива существующей системе. Поэтому они заранее отказались в нём участвовать.

Фактически создание Совета мира означает конец универсальных представлений о международном порядке. Глобальная система распадается на региональные, отраслевые, логистические и какие угодно ещё договорённости. Братва теперь решает не “вообще”, а по делу.

Последствия для конкретных конфликтов могут быть серьёзными. Для Украины, например, ключевой принцип — мир на основе международного права, а не сделки. В рамках ООН признана её территориальная целостность и зафиксирован статус агрессии (резолюция ES-11/1). Без этого никакой ответственности с России быть не может.

Для Палестины и Израиля это означает принуждение к стабилизации без учёта интересов населения. Палестинцы не получают своей Палестины, но получают мир. Израиль перестают дёргать за оккупированные территории, но при этом никто не гарантирует долгосрочную международную поддержку. Каждый крутится как может — согласно своему карману и своей силе.

В общем, друзья, будем теперь жить по понятиям. Универсальные порядки попробовали — не понравилось. Не учитывают изменения баланса сил и интересов. Значит, будем решать всё на месте, вызывать ответственных, договариваться, постреливать из-за угла и, конечно, собираться за мафиозным столом оплакивать своих мёртвых детишек.

Марксизм сам по себе не способен объяснить исторические события. Проблема не в том, что материалистическое понимание истории и теория базиса и надстройки ложны, а в том, что они недостаточны. Само по себе это не проблема. Проблема возникает тогда, когда они объявляются достаточными и на этом анализ истории завершается.

Марксизм прекрасно объясняет, как экономические отношения, формы собственности и классовая расстановка сил формируют интересы и создают неравенство в общественных отношениях. Марксизм отвечает на вопрос о наиболее вероятных действиях масс. Или, иначе говоря, о границах воображения: о том, чего люди в своей массе не могут помыслить и сделать в определённый исторический период. В этом смысле, марксизм это отрицательный способ описания истории.

Однако, сводя понимание человеческих действий к материальным условиям существования, марксизм подменяет объяснение редукцией. Он предполагает, что если выявлена базовая экономическая логика, то всё остальное либо вторично, либо выдумано. Значения, мотивы, идентичности, страхи и представления людей трактуются как «надстройка», то есть как производное, а не как самостоятельное измерение реальности, влияющее на поступки.

Из-за этого возникает характерная марксистская путаница, иногда напоминающая теорию заговора. Люди в этой модели действуют так, как будто они знают свой классовый интерес и действуют строго в соответствии с ним. Это создаёт иллюзию исторической необходимости в любом событии и ослабляет понимание того, насколько люди в действительности действовали в условиях неопределённости (как Вадим Вадимыч накануне СВО).

Иными словами, в реальности люди действуют не исходя из объективной картины мира, а из субъективного её понимания. Марксизм определяет границы возможных решений, но не сами решения. Историю творят люди, нередко действующие вопреки классовым, экономическим или иным «объективным» интересам. Эти отклонения марксизм игнорирует, объявляя их либо буржуазным искажением теории, либо чем-то несущественным.

Марксизм особенно плохо справляется с ситуациями, где на кону стоит не распределение ресурсов, а сохранение идентичности, достоинства или самого ощущения будущего. Марксисты, например, не понимают арабо-израильский конфликт, насильно впихивая его в рамки теории империализма. Они ищут нефть, газ, водные ресурсы, ненасытную эксплуатацию и олигархов, чтобы подтвердить свою схему. В сущности, они снова и снова объясняют, почему метеориты падают именно в кратеры — и каждый раз успешно справляются с этой задачей.

Марксизм абсолютизирует один вид исторического анализа, превращая его из инструмента понимания в универсальный ответ на все времена. Но пытаться при помощи марксизма объяснить всю историю — всё равно что пытаться при помощи скелета объяснить строение и внешний вид человека.

Экономика и классовая борьба действительно многое объясняют, но они не объясняют, как люди понимали мир, в котором они жили, что для них было важным или неважным, что считалось нормальным, позорным или героическим, какие аналогии у них были под рукой, какие угрозы они воспринимали как реальные, а какие — как выдуманные, и так далее.

Таким образом, я хочу сказать, что чтобы понять историю человечества, помимо марксизма — то есть помимо экономики, — необходимо знать, как именно разворачивались события, в каком мире жили люди и чем именно они были готовы жертвовать, то есть учитывать даже такие вещи, как вопросы экзистенциального существования. Это комплексный подход. Он очень сложный. Он сложнее марксизма. Но без этого вы никогда не поймете людей по настоящему.

Кубинцы тупицы, не понимающие что происходит. Международная система прав трещит, а они продолжают шатать НАТО и американский империализм. Кто же теперь заступится за Кубу, когда Ссср больше нет, а американцы больше не заинтересованы в соблюдении международных прав? Им бы выстраивать отношения с нуля, а они продолжают рвать на себе рубаху, словно они неуязвимые. Тупицы, подставляющие свой народ под мафиозный каток. В новом мире нет никаких гарантий безопасности. Если у тебя нет ресурса, как у России, Китая или США, то заткнись и сиди тихо, пока не дали в морду.

Я сейчас редко читаю марксистские каналы, но всё же успел заметить, что тема применения ИИ там практически отсутствует. Это не случайно, на мой взгляд. Речь, конечно, не о том, что марксисты внезапно превратились в луддитов и боятся всего нового. Проблема в том, что сам принцип работы ИИ плохо совместим с тем, что представляет из себя современный марксизм.

Вы знаете, есть такая проблема, что марксисты пытаются запихнуть современность в категории конца XIX — начала XX века. У них есть, как вы помните, определенный набор текстов и цитат, которые они подставляют под любое современное событие. Так получается "научный" анализ современности. «Империализм», «эксплуатация», «неравенство», «пролетариат» это теперь не отправная точка исследования, а готовый ответ на все времена. Реальность не анализируется, а классифицируется по категориям. Удобно, справится даже ребенок.

Не трудно догадаться, что такой подход плохо сочетается с использованием искусственного интеллекта. ИИ, если вы специально не настроите его заранее, не будет исходить из идеологий, доктрин или авторитетов. Он воспроизводит, скажем так, совокупное человеческое мышление. Он собирает много информации, сопоставляет ее между собой, предлагает альтернативные взгляды и так далее. В общем, он покушается на право марксистов определять истину. Он говорит, что есть и другие взгляды.

В результате у марксистов возникает защитная реакция. ИИ не приветствуется, как новый инструмент исследования реальности, а отталкивается, как продажная девка империализма. Его максимум это редактирование текста, подбор формулировок и стилистическая обработка уже готовых идей. Новая информация не исследуется с его помощью, а просто втискивается в существующие категории.

Любая научная теория стремится к инструментам, способным её проверить и даже опровергнуть. Она заинтересована во всем, что поможет ей измениться и сделает ее более основательной. Потому что её задача не защищать собственный авторитет, а объяснять реальность.

Но у марксистов с этим, как известно, проблемы. Реальность им нужна исключительно для оправдания уже имеющихся выводов, а не наоборот. Поэтому разговоры об ИИ их не привлекают. Они не видят в нем новые возможности, они видят в нем нового ревизиониста. Не верите? Спросите у ИИ кто расстрелял поляков в Катыни и вы получите еще несколько десятков часов разоблачений буржуазных ревизионистов.

Когда я говорю, что мы уже жили при коммунизме, я имею в виду, что мы уже жили при коммунистической власти. Коммунизм — это то, что было в СССР с 1917 по 1991 год. Отрицать это могут только окуклившиеся в ноль марксисты.

Согласно их представлению, коммунизм — это нечто далёкое, будущее и недостижимое: мир без классовой борьбы и товарно-денежных отношений, а следовательно — без эксплуатации и отчуждения человека от результатов своего труда. В общем, коммунизм — это что-то, что находится где-то за пределами «ужасного» и «порочного» мира частной собственности.

Как сумасшедшие сектанты они носятся с этими представлениями, агрессивно насаждая правильное понимание происходящего. А вы знаете, что коммунизм это не то, что было в СССР, а то что указано в 9 стихе, 7 псалма Государства и революции нашего вечного живого Ленина, которого мы не боготворим, как ебанаты, а исключительно воспринимаем критически? Что? Вы с нами не согласны? Ну так это потому что вы ничего не смыслите в марксизме и прогрессе. Это потому что вы мелкобуржуазный, хрущевский ревизионист, которого надо поскорее убить. И еще мы, кстати, за мир и дружбу народов, да.

В общем, согласно традиционному марксизму, при коммунизме мы ещё не жили, а вся планета просто сошла с ума, когда пытается судить марксистскую теорию по её делам в XX веке. Да какие дела, действительно? Никаких дел ещё не было — мы еще даже не начинали!

Это напоминает мне те же самые бредни, которыми разделяют СССР и Россию. Во всём мире это тождественные понятия. В научной и публицистической литературе они стоят в одном ряду: СССР — Россия — коммунисты — русские. Но всё это, конечно, объявляется буржуазной ложью. Ни марксизм, ни коммунизм, ни СССР, оказывается, нельзя судить по тому, чем они являлись на практике. Их следует оценивать исключительно по теоретическим конструкциям, которые никогда не существовали.

Вот это наука наук. Вот это марксистский анализ. Оказывается, коммунизма ещё не было. А что же тогда было в СССР? Что делали коммунисты? Что представлял собой советский режим? О, друзья, не поверите, это был «коммунизм в становлении», «социализм», «низшая фаза коммунизма», не устойчивое состояние, а поступательное движение!

Ой, да заткнись ты уже, кретин. Все знают, что в СССР был коммунизм, кроме тебя, походу. И даже если ты с этим не согласен, ты обязан учитывать, как слово «коммунизм» воспринимают обычные люди. А если ты этого не делаешь, значит, ты просто отвернулся от людей, закрылся от них, не хочешь знать ни их мнения, ни их чувств, ни их проблем. Коммунистический идеал стал для тебя важнее человечества, и ты готов послать это человечество нахуй, лишь бы и дальше отрицать простой факт — индивидуумы придумывают понятия, но лишь общество их закрепляет. Социальное явление марксизма это не то, что написано в книжке, а то, что было в жизни.

Теперь вооружимся ИИ, марксизмом (внезапно) и моей способностью редактировать, чтобы написать крутой пост о происходящем.

Шумиха вокруг ИИ — это не спор о прогрессе как таковом. Это борьба за контроль над будущими источниками сверхприбыли. Фактически речь идёт о способности США и дальше оставаться самой богатой страной мира.

Чтобы понять, почему это так, полезно обратиться к Марксу и трудовой теории стоимости. Согласно ей, тот, кто первым внедряет технологию, радикально снижающую затраты труда, получает возможность производить дешевле остальных, но продавать по прежним рыночным ценам. Разница между индивидуальными затратами и общественно необходимыми превращается в сверхприбыль.

Простейший пример. Если в среднем пара обуви требует 10 часов труда, именно эти 10 часов определяют цену. Но фабрика, внедрившая новую машину, производит ту же пару за 5 часов. Индивидуальные затраты падают, но рыночная цена остаётся прежней. Фабрикант, не будучи дураком, продаёт свой новый товар по старой рыночной цене, а разницу присваивает себе.

Источник дохода — не «создание богатства», а разрыв между индивидуальной и общественной производительностью. Пока этот разрыв существует, возникает сверхприбыль или по-другому рента. Когда конкуренты копируют технологию, общественно необходимые затраты падают до 5 часов, цена снижается, и сверхприбыль исчезает.

Тот же механизм работает на уровне отраслей и стран. Если множество таких «передовых фабрик» сосредоточено в одной экономике, рента становится системной. Постепенно сверхприбыли превращаются в высокие зарплаты, дополнительные налоговые поступления, развитую городскую среду, инфраструктуру и так далее. Процветание выглядит как результат «инновационности», но по сути это результат перераспределения технологической ренты.

Следовательно, богатство страны — это не просто наличие инноваций и изобретательности. Это институционализированная способность регулярно воспроизводить разрывы в производительности труда и удерживать возникающую ренту внутри своей экономики. Для этого необходимы контроль над финансами и инвестициями, собственность на патенты и стандарты, научные центры и кадры, а также государственная политика, закрепляющая ключевые стадии производства.

Именно поэтому ИИ имеет стратегическое значение. Он снижает издержки не в одной отрасли, а почти во всей сфере услуг — в программировании, управлении, логистике, анализе данных, проектировании. Это не просто универсальный инструмент удешевления «умственного» труда. Речь идёт о сотнях миллионов рабочих мест. Следовательно, потенциальная рента носит планетарный масштаб.

Борьба за лидерство в ИИ — это борьба за следующую волну сверхприбыли в рамках всей планеты. США и Китай стремятся опередить друг друга, чтобы закрепить за собой новые источники дохода, зарплат и политического влияния. Для этого мобилизуются финансы, патентная система, образование, дипломатия и военная мощь.

Кто первым сформирует такой разрыв производительности, тот получит длительную ренту. Впрочем, учитывая масштабы, хватит и краткосрочного преимущества, чтобы противник утратил способность воспроизводить подобные разрывы в будущем. Это борьба за будущее таких государств, как США и Китай. ИИ — это борьба за мировое, мать его, господство.

Выступление главы Palantir Алекса Карпа на Давосском форуме 2026 года заинтересовало российских авторов только в военном контексте — он признал, что продукты его компании наравне с западными разведданными и связью Starlink активно применяются ВСУ. Украинский опыт компании Palantir говорит о высокой эффективности цифровых технологий на войне. Однако, подчеркивает Карп, необходимы не мертвые министерские проекты на бумаге, а реальное применение и развитие в боевых условиях.

"В лаборатории системы показывают стопроцентную эффективность, в бою — пятьдесят процентов. Программное обеспечение не может предсказать, как поведет себя в чужой сетевой среде."

"Украинцы взяли наши системы и сломали их креативным способом — теперь даже мы не понимаем полностью, как это работает."

"Русские — лучшие математики в мире. Посмотрите на их радиоэлектронную борьбу — они преуспели там, где другие страны потерпели неудачу."

Но Карп анализируя опыт применения ИИ на войне делает намного более широкие выводы. Главные трансформации происходят в общественной жизни. ИИ разрушит существующее политическое устройство стран. Громоздкие государственные бюрократические системы просто окажутся не нужны.

"LLM принесут боль, но и честность — они вскроют популистов и слабые системы управления."

По мнению Карпа, технологии перекраивают политическую структуру демократического общества. Станут невозможны обычные приемы манипуляции общественным сознанием. Когда любой гражданин может мгновенно проверить тезисы власти через ИИ, агитация и пропаганда теряет эффективность, - считает Карп и адресует политикам вызов:

"Оцените нагрузку на ваши системы честно перед народом — готовы вы или нет?"

По его словам, только США и Китай имеют комплексные ИИ-стратегии, остальной мир отстает и закрепляется в положении бедных зависимых окраин.

"Мир раздробится на острова успеха и отстающие территории. Несправедливость станет глобальным стресс-тестом."

Но переместиться из Глобальной трущобы в эти острова благополучия будет сложно. Ведь искусственный интеллект ликвидирует дефицит рабочей силы в развитых странах и соответственно трудовая миграция станет бессмысленной:

"ИИ вытеснит так много рабочих мест, что массовая миграция исчезнет. Работы будет достаточно для граждан, особенно для людей с профподготовкой. Зачем масштабная иммиграция, если речь не о специалистах с очень узкими навыками?"

Под сокращение попадут офисные профессии и гуманитарии, а востребованными неожиданно станут обычные рабочие специальности, ремонтники, инженеры-техники и строители обслуживающие производства и дата-центры. Тезису Карпа вторит на Давосе глава NVIDIA Дженсен Хуанг: строительство дата-центров требует триллионных инвестиций, а роботы всё-таки пока не справятся с хаосом стройки:

"Сантехники, электрики и строители будут зарабатывать шестизначные суммы. ИИ создаст миллионы рабочих мест не в программировании, а в обслуживании инфраструктуры."

То есть для высокого дохода больше не нужен университетский диплом, нужны прикладные навыки и умение работать руками.

Возвращаясь к Карпу - общий смысл его выступления такой: война показала, как цифровые технологии меняют баланс сил на поле боя - с помощью быстрого анализа данных и подбора целей на поле боя можно остановить огромную армию. Но настоящая революция происходит в экономике, политике и демографии — там, где ИИ делает устаревшими модели общественного устройства, существовавшие десятилетиями.

Представьте себе, мы с вами только полтора-два года назад начали обсуждать сам Palantir, т.н. Мафию PayPal, нейросети, обработку данных. Вот совсем недавно это все казалось какой-то конспирологической экзотикой. А сейчас их спикеры на Давосе рассказывают о том, что собираются перекраивать мир, менять и заменять своими продуктами государства.