А теперь о важном, о злости. (Не притворяйтесь что вы тут ради хороших книжек).

Воистину, пятый круг ада, видимо, тоже может быть ментальной родиной. Хотя, допускаю, Стигийские болота как раз отлично отражают литпроцесс.

Что бесило Любушку в прошлом году. Тезисно.

Вы с подружками придумали некроманта. И розовую херобору, и что по Питеру шляется тот чел из Улицы разбитых фонарей. И написали пост. И еще пост. А потом постов стало много и это издали как роман. Структура? Характер? Внутренняя логика? Ну, розовый цвет хероборы символизирует ее добродушность, видимо. Короче персонификация богомерзкого издания МИФ как она есть (в нем и вышло) Андрюха, у нас, а за ними повторили уже в другом издательстве с Некромантией в быту, и это только та пакость, на которую я наткнулась.

Ладно, вы решили написать роман и даже придумали сюжет. По сюжету кто-то из ваших героев гениальный, прорывной творец, непонятый мастер слова. Так вот. Если вы не в теме культуры и тем более не умеете писать стихи, не лезьте, богами прошу, в хип-хоп и прочие радости. Нет. Найн. Отмена. Послать по матери не реп, рифмовать на глаголы – не поэзия. Заебали, чесслово. В этом месте испытываю желание показать неприличный жест вторым Геммам, там сверху еще и попытка шутить современными мемами в квазиисторическом сеттинге, и недочитанному Среди людей (я не смогла после первой главы).

Окей, вы пишете роман, у вас есть герои, сюжет, нет попыток закосить под лысого иноагента или кого-нибудь с маломальским слухом на слово, вы даже в курсе реалий в которых ваши герои оказались, и тут вы выясняете что ваша гениальная идея (сведенная к пересказу Кемпбелла в лучшем случае, да-да, Век серебра и стали, испортивший мне прошлый новый год) не выдерживает никакой проверки реальностью и начинаете пиздеть. Или излагать влажные фантазии аспирантки о том, как она сейчас за одну гениальную работу, сочиненную на коленке, без капли критики и этапа рецензий сразу и опубликуется и чуть ли не в академики попадет, ведь именно это происходит с героиней Верховья, как можно настолько забить на матчасть основной сюжетной линии романа я объяснить не способна.

И вот он перед вами, ваш во всех смыслах совершенный, гениальный роман – в нем нет мема про черно-синее платье в девятнадцатом веке, вашего гениального собственноручного перевода трех с половиной строк Верлена и даже двадцатилетней лауреатки нобелевки по математике с пятым размером груди и Марией Стюарт в предках. Все бежит, бурлит и клокочет. И тут – конец! Сова на глобусе, сон собаки и прочие попытки объяснить понаписанный бред (хвала богам, в страхе не опубликовать свой ежегодный опус магнум про вещества вы не пишете) – пришло ваше время! Да-да, Все не то чем кажется с совершенно идиотским сопливо-сахарным финалом и Личные мотивы, написанные просто непойми зачем, кроме одного хорошего рассказа внутри, я смотрю на вас.

Отдельных котлов в этом цирке заслуживают те, кто пишет вроде неплохую, местами остроумную книжку, но, по какой-то неясной причине верят, что их истина – самая последняя, истинная истина и находят возможным ну, несколько видоизменять реальность. Привет, Сценаристка Зоя, тупенькая, но гениальная, заработавшая к тридцати годам финансовую подушку на несколько лет и аренду квартиры, нравящаяся всем, но стыдливо прикрывающая желание трахаться разговорами о Достоевском. Люди не излечиваются от своих парадигм поведения за два месяца, лицемерная ты львица-тигрица моя. Милая моя Маркетолог от бога Надя, у меня для тебя плохие новости – верующие могут быть такими же лицемерными хуесосами, как и атеисты, а наличие креста на шее вот вообще никак не связано с тем, кто пнет собачку, а кто сгоняет в приют. Я очень надеюсь, что это заказной текст и автору хотя бы заплатили за него, не даром же я, читая, вспомнила охуенную историю о том, как в одном там храме разжимали плоскогубцами прорезь в ящике для пожертвований – котлеты зелени не пролазили.

И да, последнее. Авторы и авторессы, которых пугают большие буквы, абзацы и прочие нормы русского языка – не бойтесь, они не кусаются.

Пересечь нашу необъятную автостопом, как это сделал Джек, сидеть на эфире, как Уильям, и просто жить в арт-сообществе Нью-Йорка тех годов, как Аллен, вы не сможете – и время ушло, и масштабы не те. (Зайчики, если вы не поняли – то я говорю о Керуаке, который писал сплошняком, Бурроузе, который писал потоком сознания и Гинзберге, о котором вы не факт что слышали, это так, для ровного счета).

Пожалуйста, используйте все эти приемы только если сможете объяснить ворвавшимся к вам злобным литературным критикам зачем тут греческий хор, почему имя собственное со строчной и с какого перепою заглавия на греческом, помимо того, что это красиво. Вот этому бы нам у ру-репа поучиться.

Так, давай по порядку.

1.
Клавесин, в котором лопнула струна,
Все еще не перестает быть клавесином,
Хотя некоторая его целостность и нарушена.

В этом месте стоит поговорить о досках,
Скинутых с Тесеева корабля,
Моллюсках, нашедших в них новый дом,
Ариадне, здоровом сне, обожествлении,
Но потом.

Когда в тебе рвется струна,
Можно поверить в Бога,
Можно продлить жизнь Бога,
Стать каплей ихора,
Другой какой жидкости
С золотистым или иным металлическим запахом.

2.
Текст больше поэта,
Так, следуя за Кавафисом,
Ты больше вычеркиваешь
Себя, благо, без яблок и перьев павлина,
Метафоры длинные,
Что твои вожжи,
Что твои лисьи хвосты.
Пошлость. Рутина.
Третье, непереводимое
По serial killer of butterfly.

Хотя, что ты знаешь?
Выйдя на улицу,
Не дожидаясь варваров?

3.
Ранее (данные строки,
Должны быть очевидно
Более неуклюжее).
Что бы родить стишок,
Необходимо было
Начитаться поэзии.

Сейчас – Лосева,
Препарирующего дольники,
И разжевывающего анапест и дактиль так,
Словно сам только что не утверждал
Спорадической природы творчества,
Позы отказа от уробороса
(Вы заметили, как упорно я отказываюсь
Здесь от аллитерации, да?)

Кстати,
Мужская – гражданке,
Женская – лирике,
Философии лучше без рифм,
Хотя освоение космоса лучше,
И дальше по тексту.

4.
Так вот и выходит, в кашице
Клятых ккаллорий
Или канделов
Критически больше,
Чем если дождаться проклятых варваров.

А вообще так читаешь о
Внутреннем кальвинизме,
Катулле, конфликте,
Каппадокии, КПЭ,
И капает просто вульгарная кровь,
Годная только для пошлого зелья
А ничерта не бессмертный ихор.

#Лютик_поэт

Ноль процентов осуждения

Ну, во-первых, у меня умудрились утащить мой самый-пресамый любимый роман, а, во-вторых, если кто-нибудь оскорбится, я сделаю вид, что этот перформанс был затеян чтоб быть ближе к Пушкину и его истории с Гавриилиадой.

Чтобы как-то выжить между Крещением и Пасхой, решили подсобрать вам фанфики на самую популярную в мире книгу (и нет, Драмионы тут не будет).

К Рождеству с переосмыслениями Библии для вас опоздали:

Пожалуй, самая добрая из нас, Маша и Жозе Сарамаго, Каин (2009)

Сарамаго пересказывает знакомые нам всем библейские сюжеты о Вавилонской башне, падении Иерихона, Аврааме и сыне его Исааке, о всемирном потопе, увиденные глазами Каина, который проклят странствовать в пространстве и времени после братоубийства. Роман написан в типичном для Сарамаго стиле, но он воспринимается легче, чем другие его романы.

Кудрявый хаос в форме Насти и Джон Мильтон, Потерянный рай (1667)

Джон Мильтон, английский поэт и политический деятель, описывает борьбу Добра и Зла в человеческом сердце. Главная мысль ясна: Бог дал нам свободу воли, чтобы мы могли выбрать добро.
В центре повествования — трагический герой в лучших традициях Гомера и Вергилия: у него есть сила, ум, поддержка, единомышленников и красота.
Конфуз лишь в том, что он — Сатана.

Все читающая Наташа и Кристофер Мур, Агнец. Евангелие от Шмяка (2014)

Сколько евангелий вы знаете? А если найду еще? А если оно будет от друга детства Иисуса? А если оно будет про самое начало всего самого главного? А если оно будет смешное, потому что Шмяк совсем не святой, но очень искренний? Когда-то, прочитав эту книгу как развлечение, я захотела узнать больше про правду. Возможно, для этого она и замышлялась.

Повелительница нонфикшена Даша и Амели Нотомб, Жажда (2019)

Роман рассказывает от первого лица о последних часах жизни Христа и его последующего воскресения. Герой размышляет о событиях своего земного бытия, особенно его телесной стороне. Наличие тела свидетельствует о том, что герой Нотомб в том числе человек из плоти и крови. Оно дарует ему возможность познать окружающий мир через ощущения, будь то физические муки на кресте или радость от возможности быть с другими людьми.

Единственная Дина, которая круче водки и Владимир Короткевич, Христос приземлился в Гродно (1972)

Белая Русь, страдающее Средневековье. Труппа бродячих лицедеев, изображающих страсти Христовы, приходит в большой город Гродно. А там, как на грех, зреет народный бунт, и спектакль выходит из-под контроля. Колоритная беларуская классика, пропитанная антибуржуазным гневом, грешноватым юмором, щемящей любовью к родной земле и мове.

Литературно беспутная Юля и Леонид Андреев, Иуда Искариот (1907)

Андреев блестяще переписал историю величайшего предательства от лица самого Иуды, превратив его в фигуру трагическую и полную противоречий. В отличие от других учеников Иисуса он не обладает смирением, но одарен множеством человеческих пороков, сомнениями и жаждой любви. Эта повесть способна вызвать сочувствие к Иуде и может заставить сомневаться в привычном понимании добра и зла.

Ваш Лютик, в смысле Люба и Щепан Твардох, Эпифания викария Тшаски (2007)

А что будет, если вы сначала начнете творить чудеса, а потом из вашего шкафа выйдет некто белокурый, с локонами до пояса, представляющийся архангелом Михаилом а потом и сам Иисус? А если вы при этом просто служитель в крошечном приходе? А если на дворе наши времена?
Лучшая и очень недобрая деконструкция селфинсерта на тему «кабы я была царица», а еще размышление о вопросах веры, церкви и всякого остального, но кому оно надо, если автор просто красавчик?

Всамделишный гадский черт Надя и Лион Фейхтвангер, Иеффай и его дочь (1957)

Обжигающе-горький роман, написанный автором перед смертью.
Обращаясь к древней истории, Фейхтвангер описывает вечное: людей, проливающих кровь, чтобы купить благосклонность божества, которого, возможно, и нет.
Грехи? Судьба? Неосознаваемые влечения?
Он хвастается перед ней своими подвигами, а она сочиняет и поет о его деяниях песни. Он любуется её красотой, а она видит в его лице Бога. Он мешает её браку с принцем, а она соглашается за него умереть. 

Мог ли случиться хэппи-энд, если бы у Авраама была дочь?

Так, ладно. Я была уверена, что это будет одной из тем для стишка, но имеем что имеем.

Давеча имела я беседу с разлюбезною подругою…

Ладно, забейте.

Мы сидели с подругой и обсуждали, разумеется, плохие книжки и проблему того, что половина из них существует только ради очень правильного и единственно верного мнения автора, а вторая не имеет за собой примерно никакой идеи.

Органичным образом мы перешли к тому, что любой хороший роман, особенно на большую букву П, может быть прочитан примерно бесконечным количеством способов.

Дальше состоялся прекрасный диалог минут на десять в духе того, что, мол Джеймс же очевидно антиколониальный роман, но мне кажется, что тема одиночества и потери коммуникации в нем не менее важна. Подруга моя подчеркнула, что она находит важным исследование природы насилия автором. Я добавила, что потрясающая работа с языком вызывает во мне *тут я не буду приводить даже примерный пересказ, но почти вся тортишная, в которой дело было, посмотрела на меня с осуждением и легкой завистью*.

А потом до меня дошло и я спросила – так если ты прочитала уже Краткую историю семи убийств Марлона Джеймса почему мы с тобой все еще не обсудили охуительную главу, написанную фристайлом?! На что моя подруга сказала -подожди, я ее еще не прочитала и говорила сейчас про роман Персиваля Эверетта Джеймс.

Но беседой обе остались довольны (надеюсь).

Так от романов на П(остмодерн) переходим к миру на М(етамодерн) и тому, что нет разницы, кроме шорохов, движений, кроме дыхания, биения, запаха — все мы одинаковые, когда темно*.

Наверное, это все к тому, что не важно, читаете вы правильного Мураками, или попсового, смешного Мура, или бородатого, какой Пелевин, ложный или несуществующий, вам симпатичнее и миры какого из Берроузов вам больше нравятся. Не важно даже кто, по вашему мнению, написал Мужчины без женщин, хотя тут мой выбор, без вариантов, очевиден.

Важно то, что литература, что тот нож, которым Кафка ковырялся в себе, один из лучших способов познания себя, а разная литература – один из лучших способов воспитания в себе терпимости к ближним, что уже не мало.

Ну а чтобы почувствовать пульс и биение литературы и около нее – папка прекрасных женщин – от средневековых памятников до современного чиклита, и да прибудут с вами те, с кем можно обсудить Джеймса.

*цитата из потрясающе охуительной песни Темно нежно любимого среди меня поэта Константина Лопатина (aka ХХОС).

Окей, самым сложным испытанием было не плюнуть и не начать перечитывать эту охальную историю в клятый призрак знает какой раз.

Когда я в очередной раз говорю что Крис Мур охуенен а Немцову можно простить буквально все за Криса, во многом я говорю о переводе Дурака.

Давайте коротко, Дурак - это история Лира, рассказанная от лица его шута Кармана. Дальше, лучше чем сам автор я не скажу, читайте предостережение на первой странице. Лично для меня это потрясающе смешно и Бард трактован не менее интересно чем, скажем, у Стоппарда.

Но я тут не ради этого. Я давненько обещала посчитать переводы, который уважаемый Максим Викторович использовал (не могла же я, блин, просто вспомнить про послесловие переводчика, где все восемь переводов Лира есть, и даже с годами!). Ладно, еще я обклеила всю книжку стикерами, а то чо как не блогер:ка.

Короче, что было обнаружено:

🖤Король Лир (разумеется):

- Николай Иванович Гнедич
- Александр Васильевич Дружинин
- Сергей Андреевич Юрьев
- Павел Алексеевич Каншин
- Татьяна Львовна Щепкина-Куперник
- Михаил Алексеевич Кузьмин
- Борис Леонидович Пастернак
- Осия Петрович Сорока

Причем прямо цитируются переводы всех, кроме Гнедича и Юрьева, но от первого, как будто бы просто огромное количество ярости, а от второго внезапная, но от того не менее уместная дореволюционная орфография, но, возможно, я не права.

Окромя Лира из Барда были найдены:

🖤Буря в переводе Михаила Александровича Донского

🖤Ромео и Джульетта Аполлона Александровича Григорьева

🖤Макбет в переводах Виталия Нахимовича Раппопорта, Михаила Леонидовича Лозинского, Бориса Леонидовича Пастернака, Сергея Михайловича Соловьёва, Юрия Борисовича Корнеева и Анны Дмитриевны Радаловой.

Тут отдельным пунктом хочется отметить, дорогая моя редакция, что в романе песня ведьм составлена из разных переводов. Чтоб я так мог.

🖤Гамлет в переводах Дмитрия Васильевича Аверкиева, Владимира Владимировича Набокова, Михаила Леонидовича Лозинского и Сергея Спартаковича Богорадо (который перевел не всю пьесу а монолог, но не суть).

🖤Юлий Цезарь в переводе Михаила Александровича Зенкевича

🖤130 сонет Барда (который про ездить по ушам) в переводе Андрея Ивановича Кузнецова

🖤Жизнь и смерть короля Ричарда Третьего в переводе Григория Петровича Данилевского

Корме того в Дураке имеются: пьеса Бена Джонсона Алхимик, Дракула Брема Стокера, Оды Горация, Ярмарка в Скарборо, Монти Пайтон, Зеленый Гамлет с ветчиной, неуместные перепихиноы, убийства, трепки, увечья, измены и окаянный призрак, кудаж без окаянного призрака.

Где-то в этом месте стоит напомнить - все эти переводы безумно органично вплетены в текст и боги, какая там ритмика! А еще да, все эти переводы влезли в триста тридцать шесть (без первых, с аннотацией и прочим) страниц романа. И если это не высший пилотаж и не любовь к языку и профессии - бросьте в меня камень.

В общем, читайте Криса, а то я устала жить в мире, где никто не понимает почему бекон, Джошуа.

Ах, да, фанфакт – как-то в твиттере Крис сказал, что макет русской обложки дурака висит у него в кабинете, потому что симпатичный.

Душераздирающие фотки книжки, обклеенной стикерами - по запросу.

Удивленылимы,
Удивленалия,
Когда в «Ветрах зимы»,

не существующих,
существующих
только в фанатском сознании,
и отговорках,
возможно, кошмарах,

о, о кошмарах необходимости
и неизбежно неотвратимого прочего,
я могу говорить очень долго.

Старика Мартина,
Запоют соловьи
И расцветет магнолия?

и будут ли они равновелики
или соизмеримы хотя бы с той любовью,
тревогой за чернильных людей,
порожденных людьми кровяными,
тем, что никогда не допишет Джордж?

никто никогда не напишет.

Удивлены ли мы?
Удивлена ли я?

#Лютик_поэт

Знаете, есть такая максима, про краткость, которая сестра таланта?

На фоне этого не могу не поделиться наблюдением: из пятидесяти пяти (да-да, чуть больше полусотни) строк Метаморфоз Овидия (правда, не считая Псевдо-Аполлодора и еще всякого современного, по мелочи) я умудрилась написать что-то типа семнадцати с половиной тысяч знаков про довольно невеселую историю в греческие хиханьки.

Да, это дешевая подводка, но я очень люблю эти мифы, а чем больше народу, тем больше ответственность и вообще.

Но вопрос-то в другом - почему из пятидесяти пяти строк Овидия я это родила, да еще и порезала в итоге, а диссертация у меня была всего на сто девять страниц, и это - со списком литературы?

Сбросим Гомера и Вергилия с корабля современности и другие альтернативные методы прочтения классических текстов или ну да, ну да, Одиссей, пошел ты...

Не, ладно, если совсем душнить, был там такой Эпей, который прям вот руками строил, но предок Августа (Ромула, Рема, Цицерона и прочих достойных римцев) не он.

Мне как будто бы хочется сказать что-то о Колоколе по Хэму Дена Симмонса, но вот что не пытаюсь, все выходит какое-то брюзжание.

Те, кто тут давно, кажется, уже в курсе, что Хэм для меня это такая большая отцовская фигура, есть в нем что-то неизмеримо притягательное и родное, и немалую долю в этом чем-то, пожалуй, играет его бесконечная витальность.

Вторая же вещь, за которую я люблю писателя Хемингуэя, а не человека Эрнеста, это беспрецедентная хирургическая точность, с которой рассказ Что-то кончилось из сборника В наше время заставляет меня вспоминать что боль от потери такая же сильная, как боль от обладания.

Ну, вдруг вы еще не в курсе.

Теперь о книжке Симмонса.

Колокол по Хэму это роман о том, как Эрнест в компании друзей-приятелей, сыновей и одного приставленного к нему и выдуманного автором спецагента рыскает по Мексиканскому заливу, пытаясь найти немецкую подлодку в 1942 году. Да-да, это он тоже делал, вообще нам нужен нонфик про Хулиганский флот.

И что я могу сказать.
Это парадоксально.

Парадоксально смешно то, что Симмонс умудрился выбрать максимально проигрышный формат романа – якобы воспоминания от первого лица того самого спецагента.

Парадоксально смешно то, как в ретроспективе автор пытается сделать вид что не очарован писателем, а потом так же неубедительно переобувается и уверяет в своей непоколебимой готовности сделать ради него все.

Парадоксально смешно то, как рассказчик, которому Хэм бесконечно повторяет все эти свои сентенции о семи восьмых частях романа, которых быть видно не должно, снова и снова нарушает этот принцип.

Гомерически смешно от того, как Симмонс (или переводчик Симмонса) пытается косить под знаменитый стиль Хэма (или стиль переводов Хэма), тут, честное слово, я сама запуталась кто виноват, но того самого эффекта там даже близко не стояло.

Истерически смешно, когда роман заставляет вас расплакаться только в том месте, где автор приводит сухие сводки из реальной истории описанных персонажей (и то, потому что, как писал И.С. «И все они умерли... умерли...»).

При всем этом я не могу отказать Дену Симмонсу в бесконечном и дотошном изучении всех существующих и рассекреченных архивов.

А еще я не верю в его Хема и искренне оскорблена тем, как он написал Мэри, но это уже вопросы моего личного восприятия.

Короче, если вы хотите почитать основанный на реальных событиях роман Симмонса – берите Террор.
Если вы хотите прочитать про то, как Хэм гонялся за немцами – берите его роман Острова в океане, он правдивее самой правды.
А если хотите прочитать про шпионов – берите Яна Флеминга, он там и в романе тоже пробегает, читайте классику.

А вообще весь этот Колокол по напоминает мне историю, которая заставляет меня смеяться по сей день – когда-то давно, когда мы сидели в контакте, в группках известного толка вирусилась картинка с цветущими сливами/звездным небом/вставить нужное и на ней, изящным курсивом было:

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.

вся прелесть которых была в том, что первая часть этого письма такая:

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще… Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.

Вот тут эффект тот же.

Несколько опоздала к 14 февраля. Но вообще это про любовь стишок.

Мне снилось, что Лев Толстой,
В косоворотке,
С прочими
атрибутами
Льва Толстого,
Ну, знаете, традиционная иконография:
Борода,
Плуг,
Полдеревни детей
С бородой, плугом,
Глазами Лео Толстоффа.

Вот он стоит у школьной доски
И говорит:
«Я, мол, придумал роман
Он будет состоять из рецептов,
Как карточки Рубинштейна,
Ну, как Банкет Сорокина,
Но роман.

Я попытался организовать это все нейросетью.
Знаешь, это такая забавная вещь,
Хоть стой в белой шубе, нахваливай!

Вот. Про роман.

Я попытался использовать нейросеть,
Что бы организовать это,
Ну, в смысле мой гениальный роман,
На карточках, как у Павича,
Но как весь Пир Сорокина,
Надо, кстати, добавить туда жемчужину,
И понял, что сделать это может только София.

Беги, Тимошка, позови свою мать!».

И погладил мальчишку, как две капли воды похожего на себя.

#Лютик_поэт

Давайте про Кайрос.

Во-первых, каюсь, прошлась по книжному ТГ, и, если убрать новости, связанные со скандалом, который скорее скандальчик, по поводу эксклюзивности интервью и чистоплотности книжных пиарщиков (я так люблю фильм Махать собакой, что для меня «чистоплотный пиарщик» почти такой же оксюморон как список интеллектуального чтива от Константина Образцова), так вот, если убрать эти новости мелькает он в основном в списках покупок на ярмарке, а не в баталиях о самом романе.

Во-вторых, я вообще не поняла на кой черт это прочитала. И нет, дело не в переводе. За смену нарратива и то, как описана сцена измены:

В письме, которое начинает Ханс, тридцать четыре раза встречаются слова «член» и его синонимы «орган» и «Он». Пока Катарина впервые позволяет Вадиму поцеловать ее в губы, Ханс в тексте своего письма восемь раз повторяет слово «развратный».

и кусочка биохимии:

Пока Катарина пьет с Хансом второй бокал вина, образовавшийся эстрадиол проникает через клеточные мембраны, и она уже понимает, что речь может, собственно, идти только о Роберте. Тут эстрадиол пристыковывается к рецепторам гормонов, вторгается в соответствующее клеточное ядро и инициирует транскрипцию, иными словами, переписывание информации определенных генов на матричной рибонуклеиновой кислоте (мРНК).

я вообще простила бы роману многое, если бы поняла, собственно, нахуя.

По порядку – это длиннющая ретроспективная история отношений молоденькой студентки и очень немолодого писателя-радиоведущего-блядуна (как, вероятно, сказала бы моя бабушка - ходока), на фоне рушащейся Берлинской стены и личных границ. А еще это все шкатулочная история, и, видят боги, лучше бы она ей не была, потому что припечатывание того, каким плохим был персонаж, которого автор изначально даже не то чтобы не любила, а даже не пыталась понять и сделать не просто мерзким похотливым мужиком, добило мои последние попытки оправдать пару дней, на роман потраченных.

Я нашла для себя три варианта как Кайрос можно читать (ладно, есть еще четвертый, чтоб понять за что дают премии, но я не молодая, не красивая, дальше по тексту).

Во-первых, Кайрос без вариантов, роман о созависимых абьюзивных отношениях, но, если честно, я подустала выдумывать причины, по которым Ханс становится вот таким, причем с не хилыми замашками в духе маркиза де Сада (увы, без его философии), то есть да, у него есть огромная историческая травма и папа его не любил (но как будто бы из-за этого он стал таки коммунистом). Или все это из-за того, что он коммунист? Сенатор Маккарти бы одобрил, но за остальными такого не замечали. Он пережил ужасно травмирующий опыт с женщинами? Подвергался сексуальному насилию? Подождите, он же просто мерзкий мужик! С Катариной как будто бы попроще – девочки в девятнадцать любят западать на мальчиков старше своего отца (боже, спасибо что мои все были или выдуманные, или мертвые), но вопросы там все равно есть.

Во-вторых, Кайрос - это, как будто бы роман о ГДР и ФРГ, о падении стены, о страхе и непонимании отчужденности. Ок. Но тогда какого, простите, члена и его синонимов – органа и Он, мы узнаем о нашем герое то, что узнаем только в эпилоге. Мы правда должны были об этом догадаться? Должны были сделать какой-то вывод? А, простите, какой? А вы проблему противостояния идеологий и культур показывать будете только на примере порно?

Я, тридцатилетняя читающая женщина – ца российской книжной индустрии, вы, простите, потеряли что-то в переводе? Или я недостаточно умна? Или меня должно возбудить то, что написано? Я почему должна это прочитать?

Ну и в-третьих, Кайрос это буквально Невыносимая легкость бытия в ГДР и ФРГ. И, немного, Венера в мехах. Но, честное слово, лучше перечитайте Кундеру и фон Захера-Мазоха, в первоисточниках мыслей побольше, да и персонажи как-то пофактурнее будут.

Короче, как было уже сказано сегодня – хрень. Восхитительно написанная хрень.

Воистину, бог книжного блогинга (если он существует, то напоминает нечто среднее между Гермесом Логиосом, Дионисом Бромием и студентом третьего курса, возомнившим себя великим психологом в пять утра, на кухне после вечеринки) послал нам Велнесс Нейтана Хилла в компенсацию за Кайрос.

Слегка перепугалась последних новостей на букву Ц и вот, дальше все как в тумане.

Выражение лица девушки, при которой были распакованы сначала Ирвин и Чак, в потом сборник стихов Тургенева - бесценно.

Тут в дружественном чате вскользь задались вопросом: за что Джейн Эйр полюбила мистера Рочестера?

Каким-то странным образом я умудрилась очень любить роман и никогда не задумываться над этим (видимо, мысли о том, что и на улице некрасивых девочек переворачивается тележка с пряниками, затмевали все). Причем за любовь персонажей других классических английских романов я прям переживала, и переживала страшно, так что дело явно не в отсутствии интереса к теме, да и имя обязывает.

Греки говорили о четырех видах любви, и вот, выбирая сейчас между филией и сторге применительно к этим двум, я, пожалуй, склоняюсь ко второму, и говорю что любовь эта сродни любви родителей к ребенку, ути какой – слепой и озлобленный, но все равно же свой.

Вообще, по идее, это должно быть про равенство двух так, как души равны перед богом, про добродетель сострадания и все такое прочее. Но не является ли, в таком случае, лицемерием то, что Джейн выбирает Рочестера, а не Сент-Джона Риверса, у которого столько силы воли и добродетели, что даже внебрачной дочери нет?

Короче, как вы думаете, почему Джен любит Рочестера (и кто без гугла помнит как его зовут)? Ну и давайте, заодно, свою любимую классическую пару, что ли, а то мне остро не хватает хороших историй любви.

Давайте про Велнесс Нейтана Хилла и всякое около того.

Во-первых это третья книга подряд с двумя голосами – женским и мужским и, видят боги, мой травмированный аж четырьмя современными любовными романами мозг, готов щетиниться на этот прием изо всех своих полутораизвиленных сил.

Во-вторых, я в восторге. И, по какой-то причине, готова провести некоторое количество параллелей.

В-третьих, Нейтан Хилл написал the Роман. Большое многоуровневое высказывание о куче штук. И сделал это с изяществом, которое как-то привычнее смотрится в чуть менее современной литературе – вроде и довольно прямолинейно, а вроде и не подкопаться нигде к классицистским линиям этого восхитетельно выстроенного крепкого особняка о вписать подобающее вашему эго число фронтонов.

О чем собственно, роман - да все просто, двое познакомились молодыми, потом поженились, потом родили ребенка и решили, наконец, обзавестись собственным жильем. Закончилось все – а это вот вы решите сами, финал открытый.

Когда-то давным-давно, когда небо было голубее, а ваша покорная почти в два раза младше самой себя нынешней (боги, какая чудесная метафизическая рекурсивная конструкция), в итоговых сочинениях на экзамене по русскому языку, на одну из предложенных тем необходимо было предоставить два аргумента из русской классики. И вот мы писали табличку – тема идеализации в любви – Наташа Ростова и …; тема верности отечеству – Андрей Болконский и…; тема роли личности в истории – Пьер Безухов, и, ну, вы сами поняли.

Вот нечто очень похожее я, внезапно, обнаружила в Велнессе – любовь, память, родительство, современные медиа, искусство – истинное и массовое, благонамеренные идиоты, представления о себе, семья, деньги, вера, даже, черт ее дери, немного экологии. И все это восхитительно точно и аккуратно закольцовано и работает как рефрен к каждой из всех остальных тем. Восторг. Кайф. И, честности ради, отдельно, проливший на мою душу благоухающий бальзам, пассажик о меблировке и отделке, заставивший вспомнить все то, что, по мнению рассказчика БК, добропорядочные люди делают с каталогом Ikea.

Прекрасен роман еще и тем, что в нем нет примерно ни одного ответа на каждый из поставленных вопросов, никакой дидактики и верного способа жить жизнь. Просто мужчина и женщина. Их непростой ребенок. Их попытки что-то исправить или не исправлять. Причем за счет четкой композиционной организации конец не висит в воздухе, как безвольный сдутый шарик, или финал Толпы Эмили Эдвардс, а бесконечное количество неотвеченых вопросов и затронутых тем не заставляют недоуменно думать о проведенном с романом времени, как в случае Кайроса Дженни Эрпенбек. Кстати, если с чем и сравнивать, я бы, пожалуй, сравнила Велнесс с Сигаретами Хэрри Метьюза, с той небольшой оговоркой, что Хилл кружит, будто он рыба в воде, а Метьюз – потому что джаз — это бесконечная вариация на тему.

Да, чуть не забыла – два моих отдельных поклона за монолог героини со ссылками на статьи и за причину, по которой сын героев – Тоби, провалил один из психологических экспериментов своей матери.

Ну и за последнюю главу – она дает мне надежду.