Тоскуя по потерянному раю,
душа творит из праха новый мир,
в который мы, поэты, убегаем,
теряясь между строчек и картин.

Скрываемся в музеях и театрах
от вечной надоевшей суеты,
ведь каждый в своей жизни главный автор,
неважно здесь – поёшь, рисуешь ты.

Всей грязи мира чистое искусство
мы противопоставим, словно щит,
когда на сердце тягостно и грустно,
надеясь, что оно нас защитит.

Тоску разгонит звук строки звенящей,
проектор путь идущим озарит,
и если мы в конце сыграем в ящик,
сыграем там, где светит нам софит.

Но может это только небылицы?..
И мысль об искусстве – просто блажь.
Мольберт ещё в подвале запылится,
забытый, ждя, пока его продашь.

Не будет ни строки, ни кинокадра,
ни песен, ни спектаклей, ни картин,
и суета сует сплетётся складно
с обыденной рутиною рутин.

Со временем сомнения терзают.
Как может тот, кто вечно убегал,
тоскуя по потерянному раю,
найти недостижимый идеал?

Как сказала мне старая
калмычка

на ступенях
буддистского храма:

«Мы, степняки,

живём по Солнцу,

а когда его нет, замираем,
впадая в долгую спячку».

Какая глупая история…

И самое глупое, что
всё в ней правда.

Зимней ночью
она замерла
над Элистой

на ступенях
буддистского
храма,

будто

статуя Будды.

***

Сказители сказились…

***

Черти выли.
Вы ли?

***

Паром
уходил

паром

на небо

Довольно мало. Недовольно много.
Такая арифметика сегодня.
Как пир среди безумия чумного,
где на костях гостей сидеть удобно.

Здесь жизнь людей сгибала и ломала,
хотелось бы другого нам итога,
но власть у тех, кого довольно мало,
и власти в их руках довольно много.

На днях «Союзмультфильм» выложил кадр из новой серии «Простоквашино», в которой появится Владимир Путин.

Мне сразу вспомнился прочитанный в 10 лет рассказ Эдуарда Успенского:

Однажды Шарик прибежал домой к дяде Федору:
— Дядя Федор, вот ты скажи, возможен у нас на селе военный переворот?
— А почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Потому, что все об этом говорят. Что это такое «военный переворот»?
— Это такая ситуация, — говорит дядя Федор, — когда всю власть берут военные.
— А как?
— Очень просто. Везде вводятся военные посты. На заводе, в министерстве, на телевидении, в газетах. Везде, везде.
— И у нас в деревне?
— И у нас в деревне.
— А как? — спрашивает Шарик.
— А так. К примеру, в сельсовете у нас будет сидеть генерал, на почте будет сидеть генерал, магазином будет командовать полковник.
— А польза какая-нибудь от этого будет?
— Никакой. Ну, ты сам посуди: разве от этого продукты прибавятся, станет ли больше телевизоров в магазине?
— Зато дисциплина улучшится, — говорит почтальон Печкин. — Все на работу будут строем ходить и вовремя. И полковник в магазине не станет магазин на три часа раньше закрывать.
— Но ведь от этого товаров больше не станет, — спорит дядя Федор. — Вот ты, Матроскин, корову пасешь один, а если рядом будет полковник стоять, молока больше появится?
— Ни в коем случае. Меньше станет, надо еще полковника поить.
— Правильно, — говорит дядя Федор. — А вот вы, товарищ Печкин, вы что, больше газет разнесете, если у вас на почте генерал сидеть будет?
— Я думаю — меньше, раза в два.
— А почему? — спрашивает Шарик.
— А потому, что они половину газет закроют, — говорит почтальон Печкин.
— А что, может быть, больше костюмов шить начнут на фабриках, когда военные придут?
— Да ничего подобного, — говорит кот Матроскин. — Еще меньше начнут шить.
— Это почему еще? — спрашивает почтальон Печкин.
— Да потому, что по стойке «смирно» шить придется.

Этот текст Эдуард Николаевич написал в 1990-м году, и он недвусмысленно передаёт его отношение к авторитаризму.

В другой книге «Тётя Дяди Фёдора, или Побег из Простоквашино», вышедшей уже в 1994, автор описывает, как тётя Дяди Фёдора устанавливает в Простоквашино ультраправую диктатуру, строит аэродром и военные санатории. Папа Дяди Фёдора открыто сравнивает власть тёти с режимом Чёрных Полковников в Греции, а действующий президент России Борис Николаевич Ельцин за все заслуги своим указом назначает её мэром города Простоквашинска.

Можно ли считать это комментарием об авторитарном характере власти самого Ельцина, сделанным меньше чем через год после расстрела Белого Дома в 1993 году? Или это была просто незамысловатая шутка? Вряд ли мы когда-то узнаем.

Но одно можно сказать точно: Успенский не принимал ни авторитаризм, ни милитаризм ни в каком виде, независимо от имён и флагов, речей и идеологий. В 2014 году писатель открыто поддержал антивоенную интеллигенцию, а сейчас, возможно, был бы признан иноагентом (благо, доходы от уже национализированного «Danone» и японских компаний всегда были) или осуждён за дискредитацию армии.

Права на героев «Простоквашино» перешли государственной студии «Союзмультфильм» за несколько дней до смерти Успенского, при сомнительных обстоятельствах, после долгих судов, и вряд ли кого-то сейчас волнует, что при жизни думал, говорил и писал автор.

А вульгарное использование образов сказочника, который во всём был против и открыто презирал вас, выглядит теперь как триумф или военный трофей, тем более, что сказки у нас давно кончились.

«Я никогда в жизни не пустил бы кота Матроскина в метро!» – сказал Эдуард Успенский в одном из интервью в 2017 году.

В 2025 году в Московском метрополитене имени Ленина был запущен тематический поезд с котом Матроскиным и другими героями «Простоквашино».

Горькая ирония, случайное совпадение, вряд ли кто-то сейчас вспомнит, что при жизни говорил автор. Тогда речь шла о сюжете новых серий, сделанных студией Союзмультфильм без его согласия, и рекламной интеграции с Департаментом транспорта, в рамках которой кот Матроскин строил метро.

У Успенского была долгая и сложная история отношений с Союзмультфильмом: ещё при жизни студия посягала на его наследие, но после смерти машина паразитирования была запущена на полную мощность.

Смотря на то, что происходит с его сказками, писатель, вероятно, крутится в гробу, и здесь вспоминаются строки из старого стихотворения Евтушенко, посвящённого Высоцкому:

Володя,
       как страшно
              меж адом и раем
крутиться для тех,
                 кого мы презираем!

Всем
миром
правит общество
и нами стало быть

но если вам захочется
в то общество вступить

навряд ли вы найдёте тут
открытый филиал который бы
кого-нибудь в члены принимал

ни взносы
не взымаются
ни съезды не идут

как будто
и представиться
для них великий труд

нет даже и правления
не писан им устав
а всё же тем не менее
мир от него устал

общественное благо
общественная воля
общественное надо
общественное к бою

так общество решило
так приняло для вас
и вы без всяких или
исполните приказ

права даны с рождения
придумали глупцы
общественное мнение
даёт права и цыц

как общество решает
так нам и надо жить
кому-то запрещает
кому-то разрешит

вопросы и ответы общественной
морали меняются как ветры
муссоны и мистрали

не ври но нет ни истины
ни лжи а только общество
не грабь но грабь и быстро
мы грабёж объявим помощью

и чья теперь та собственность
решит конечно общество

не убивай но может быть
кого-то всё же можно
кого-то даже нужно бить
пускай порой и сложно

вдруг все заветы вечные
внезапно стали хрупки
деталькой человечек стал
в общественных конструктах

и так вопят истошно ведь
что всё решает общество

но я тут понял в общем-то
один большой секрет
что никакого общества
нигде в природе нет…

По сюжету фильма детская военная игра вроде «Зарницы» быстро выходит за пределы пионерского лагеря и приобретает серьёзный характер.

Сначала на улицах посёлка, потом на отвесных скалах и горных дорогах она продолжается «до первой крови».

В этой игре обнажается не только жестокость увлёкшихся пионеров, но и жестокость настоящей взрослой войны.

Съёмки фильма проходили в Крыму, в красивейших местах, и я искренне рекомендую каждому посмотреть его.

До первой крови!

Договорились бить до первой крови.
Стоим теперь и топчем край утёса.
Внизу сосновый лес. Густые кроны.
Ты рукавом, испуганный, утёрся.

Пока что пот. Не кровь. Но лишь пока что.
А что там будет дальше, неизвестно.
Но время очень скоро всем покажет,
кто проиграл, а кто на первом месте.

Блестят мои бумажные погоны.
Твои давно размокли. Потускнели.
В трусливой, но бессмысленной погоне
от нас унёс ты ноги еле-еле.

Договорились бить до первой крови.
Но ты кричишь, смотря на край утёса:
«Остановись…» Ведь мест не будет, кроме
кладбищенских, когда вдвоём сорвёмся.

Остановись. До первой крови.

Печально читать такое… Из статьи Фонтанки о детской литературе.

Вдруг
придумала
вошь ложь, что
собака и есть вошь.
Говорила собаке: «Что ж
ты всё кровь-то мою пьёшь?
Без меня, видно, вмиг умрёшь.
И от мысли бросает в дрожь!
Ты пей-пей, раз уже пьёшь!
Ах! Ну как я добра всё ж!»
Так истошно вопит вошь,
только в вопле одна
ложь.

Река впадала в спячку до весны
под льдами и снегами одеял,
и видела Рождественские сны,
в которых мир огнями засиял.

А мы всю зиму жили в этих снах,
но жили не в мечтах, а наяву,
и загорались звёзды Рождества,
и рассыпались искрами по льду.

Горели сонным водам ночником,
и заливал сугробы яркий свет.
Растает снег – не будет ничего.
Но только если вдруг растает снег.

Пока крепчал мороз, крепчал и лёд,
и мы, детьми счастливыми, скорей
неслись к ставку замёрзшему вперёд
и там играли звёздами в хоккей.

Моя беспокойная южность

На заводе ЗИМ
делали снег.

Облака
развозили его
по небесным дорогам

в разные города Земли.

Конструкторский отдел
разрабатывал новые
модели снеговиков.

Учёные в лабораториях
проводили испытания:

лепили снежки и
бросались ими
друг в друга.

На заводе ЗИМ
делали праздники:

с конвейера сходили
ёлочные шарики и
мандарины

к Новому году,

творожные
сочники,

бумажные звёзды
и весёлые
колядки

к Рождеству,

вареники
с предсказаниями
к Старому Новому году.

На заводе ЗИМ
делали пышные ели,

расставляли
их по лесам

и рынкам,

и когда дети
просыпались,
они видели дома

праздничные деревья,

украшали их игрушками,
водили хороводы,
радовались

и шли

строить
снежные
крепости.

(Михаил Тимофеев)

Мир

который

мы потеряли

Свернув с оживлённой улицы
в узкий холмистый переулок,
где кончался асфальт и росли
вдоль грунтовой дороги
зелёные колоски, я
будто бы вышел
из города.

Там, как в деревне, ходили
куры, паслись у домов козы,
и мальчишка погонял гусей
длинной и хлёсткой палкой.

А на горизонте виднелось поле,
и закатное рыжее солнце
пряталось в золотистой
пшенице.

Я шёл и шёл, пока вновь
не ощутил под ногами
раскалённый асфальт,
и только тогда вспомнил,
что нахожусь в городе.