Я хочу писать также легко и свободно, как поют птицы.

Роберт Фальк. 1958
Евгений Рейн

Листопадно и мглисто темнел за окном
живорыбный садок сентября.
И приветствовал далью Москвы окоем
старика и меня серебря.
Отвернувшись к стене, холодели холсты,
стыла каша на шатком столе,
и старик на столицу глядел с высоты,
словно лоцман на Па-де-Кале.
На палитре его и лазурь, и краплак
снова лечат душевный разлад,
и какой бы, по сути, я ни был дурак,
за него я печален и рад.
И парижский пленэр, и ташкентский дувал
предъявили изнанку свою,
я-то знаю, Художник, что ты побывал
в живописном прозрачном раю.
В этой бедной мансарде у храма Христа,
где толпится приезжий народ,
где глядят на меня с голубого холста
недобор, недолет, недород.
Вот и старые краски слежались в пласты
и вернулись в родную золу,
вот и кисти чисты, отвернулись холсты,
что отвергли хулу и хвалу.

2014

Может статься, что будущие поколения перечеркнут начисто искусство этих лет. Но если только они пожелают приблизиться и понять, что прельщало нас когда-то в нем, тогда, думается мне, путь через Сапунова будет самым коротким, и Сапунов окажется тем самым ключарем, который откроет им дверь в заглохшие сады эстетизма.

Путь к юности продолжается всю жизнь.

Я не берусь определить, что такое творчество и что ремесло, мастерство, уменье, самовыражение. Пишу, когда светло.

Между тем, что создает вашу и мою индивидуальность, есть этот мир и солнце, они существуют, и мы оба их видим. Наши одежды, тела, игра света — сквозь все это мне нужно прорваться. И малейший неверный мазок может все испортить. Если я буду прислушиваться к своим чувствам, то смещу ваш глаз в сторону. Если я свяжу с выражением вашего лица целую систему небольших вкраплений синего и коричневого, которые здесь есть и соединяются вместе, на своем холсте я запечатлею вас таким, как есть. Мазок за мазком, мазок за мазком. Но если я буду бесстрастным, если буду рисовать и писать как в академиях, я ничего не увижу. Только рот или нос, «как по писаному», всегда одинаковый — ни души, ни загадки, ни страсти. У мольберта я всякий раз другой человек и всегда — Сезанн.

Творчество требует мужества.

Французские живописцы и русские поэты (Пушкин, Тютчев, Блок, Есенин и др.) открыли мне глаза на русскую природу.

— Там, в Италии, было великое время искусства, когда и властители, и народ равно понимали художников и восхищались. Да, великая Италия. Теперь во Франции прекрасные художники. И у нас было искусство. Какое! Какие иконы. Новгородские. Прошло. Забыли. Мало, очень мало кто понимает. Жаль. Что делать? Да, бывает время, когда искусство не трогает людей. Музыка тоже. Глохнут люди. Странно, что люди есть, которые понимают и чувствуют искусство, музыку, живопись. Да, а есть глухие, вечно слепые, не слышат и не видят. Есть такие. И их больше. Это совсем другие люди, и думают они как-то иначе. Я заметил это. Как быть?..

— Жить буду не я. Жить будет «Отрок Варфоломей». Вот если через тридцать, через пятьдесят лет после моей смерти он ещё будет что-то говорить людям — значит, он живой, значит, жив и я.

Цвет в живописи и в театре неслучаен, он значим и выбирается не по красоте, а по смыслу.

Я всегда стремился запечатлеть то, что я чувствовал перед природой, прежде всего свет и воздух, которые окружают предметы.

Я была счастлива, хотя знала и слёзы.

Живописец всегда в себе самом с врагами самого себя. Художник в нем заставляет у себя же вызвать волю к деятельности. Мне нравилось, когда Серов ругал себя «лошадью» и бил себя по голове, что «не может» взять цвета. «Ох, я лошадь»,— говорил он.

Принцип моей работы — я люблю людей, люблю каждого человека в отдельности.

Мы слишком часто склонны сводить всё странное к привычному. Я намерен вернуть всё привычное к странному

У меня были и бывают очень счастливые моменты, когда я с удивительной четкостью вижу все сразу, одновременно, все целиком ( я имею ввиду внутреннее зрение), причем часто это возникает без моих усилий, само по себе, а я только должен не потерять все и донести до холста. Вот здесь необходимо мастерство, надо исполнить, как лучший пианист или скрипач, но только это еще сложнее, потому что это исполняется первый раз и никуда не улетит, как звук в музыке, а останется на полотне, даже может остаться на века, и многие поколения будут чувствовать все, что пережил художник. Таинственная и заманчивая область – искусство.