Поделюсь. Это несколько душераздирающее событие, учитывая то, через что я прошла вместе с персонажами и чему они меня научили
Очень их люблю. Хотелось бы передать большую благодарность автору Кохэю Хорикоси за эту глубокую, многолетнюю работу

«За пределы — Плюс Ультра!»

Студенты ходят с подчёркнуто прямыми спинами, но в глазах у многих — тень, которую не смыть. В воздухе академии все еще витал запах пыли и ремонта после войны.

Бакуго Кацуки стал тише. Не смиреннее — ярость в нём всё так же бурлит котлом, — но физически тише. Его правая рука, та самая, что рвалась вперёд, чтобы рвать и метать, теперь висит в сложном ортезе. Он переучился делать почти всё левой: бить, есть, писать. Но некоторые вещи требуют двух рук. Или тонкости, на которую у его здоровой левой не хватает терпения.
——————————————————
Утро общей фотографии. Беспорядок в холле. Все в парадной форме, галстуки — обязательный ад. Кацуки стоит в стороне, у стены, спиной к суматохе. Он зажал конец галстука в зубах, чтобы придержать, а правой рукой пытается обернуть длинную часть вокруг короткой. Пальцы — большие, сильные, созданные для взрывов — неуклюже скользят по шёлку. Получается криво, короткий конец болтается где-то у грудины, а длинный неестественно торчит в сторону. Он рычит сквозь зубы, сжимающие ткань, и делает новую попытку. Похоже на то, как раненый зверь пытается зализать рану, которую не достаёт.

Лина наблюдала за этим минуту. Не из жалости — её наблюдение лишено такой окраски. Она видела неэффективность. Видела, как его гордыня (которая ей понятна) борется с ограничением физиологии (которое она уважает как факт). Подойти первой — значит спровоцировать взрыв. Ждать, пока он попросит — бессмысленно, он скорее порвёт галстук зубами.

Она дождалась момента, когда он в ярости дёрнул галстук, почти его сорвав, и выдохнул резкое «Твою мать...».

Подошла без лишних слов. Её собственный галстук уже лежал идеальным узлом у горла, алый, как ягода на снегу её белой рубашки.

— Двинься.

Он вздрогнул — не от испуга, от неожиданности, — и обернулся. Взгляд его был диким, предупреждающим: «Тронешь — убью». Она встретила его взгляд своим спокойным. Не бросая вызов, но и не отводя. Констатация факта: «Ты не справляешься. Я могу. Будешь мешать — будет дольше».

Он что-то пробормотал, но отступил на полшага, давая доступ. Не сдался — допустил.

Она шагнула ближе. Взяла оба конца галстука из его ослабевших пальцев. Её пальцы — тонкие, с ровными ногтями, без колец, — двигались быстро, уверенно, без единого лишнего движения.

Кацуки смотрел поверх её головы, челюсти сжаты, дыхание чуть учащённое. Он чувствовал: тепло от её рук, мелькавших у его горла; запах — не парфюм, а её: чистый хлопок, чёрный чай и та самая, едва уловимая сладость.
Она ничего не говорила, а просто делала. Её концентрация была осязаемой, как магнитное поле.
Все это в итоге заставило его отвести взгляд в сторону, дабы не отвлекаться и дождаться, пока она закончит.
Но в моменте он буркнул:

— ..долго возишься.

От Лины последовал тихий, короткий ответ в виде простого звука «мхм».

Она сделала узел «полувиндзор» — элегантный, устойчивый, симметричный. Последним движением она подтянула узел вверх, поправляя его у самого ворота рубашки. Её костяшки на миг коснулись его кожи под челюстью.

Лина: (не глядя ему в лицо, проверяя симметрию)
— Годится.
И отвернулась, как будто только что поправила кривую картину на стене. Никакого сочувствия в голосе. Никакого ожидания благодарности. Факт: задача решена.

Он тронул пальцами узел. Идеальный. Крепкий. Её работа.
Кацуки продолжил хмуриться, смотря на галстук какое-то время. Когда же она ушла, он вполголоса произнес сквозь стиснутые зубы:
— Спасибо.
——————————————————
Когда через час фотограф крикнул «Снимаю!», и все заулыбались, Кацуки сидел, смотря в объектив камеры, пока его галстук под его упрямым подбородком лежал безупречно.
А Лина, стоящая в ряду через несколько человек, смотрела прямо в объектив с обычным своим спокойным выражением.