Плывет небо,
улыбается
Александр Ревва,
и вся система
рухнула
и трахнула
искрой
как Гинденбург.

В прошлогодних салатах
постепенно развелись сваты,
жуют кумкваты,
плюют на пол –
«Витька, так ты, смотрю,
нарасхват!»

Слышу тихо выходит
из тюрьмы
брат.
Так я на старый лад:
ать, ринулся с кухни
по перегону,
бросил бешено кипеть
макароны.
Снова поймать не успел…

Я лежал в кровати,
настойчиво ходили часы.
Мюнхгаузен в такт меня бил
по щекам.
–А ну вставай,
живо!
Бездельник,
мужлан,
шарлатан!
Нам еще плыть далеко,
в Амстердам!
Ты!
–Карл, идите пройдитесь,
по возможности - отъебитесь.
Не видите что ли,
что сбрил я усы?

Цирк сгорел.
Клоуны - каждый себе схватили
по медали,
а чего вы ждали?
Вольеры опустели,
говночистам премии зажали.
Аплодисменты
умело спрятали
в подвале.

Блядский цирк
сгорел.
А Никулин улыбнулся, пернул,
да и улетел.

Пока цирк горел
и свистели шины,
блядский клоун убежал -
мы его ловили.

Били долго, били страстно,
кулаки истерли докрасна.
Кто-то выкрикнет «напрасно»,
кто-то здесь увидит счастье.

В сапог сложили зубы
этой разукрашенной паскуды.
Да и разбрелись все по машинам,
и поехал кто куда,
в основном, конечно,
по домам.

Кто скрупулезно пишет календари?
мечеными бусинами летят дни,
по границам сознания
бродят побежденные бездари.

Квартиры есть подземелья,
протекли нужные зелья,
оковы нежности вспухли,
моральные клятвы на плоти уж стухли.

Стулья нам еще успеется
расставить кружком –
их ровно двенадцать –
будут плясать перед божком.

Салаты пропадают из холодильника.
короткометражные фильмы,
забытые начисто былины
высечены на обоях
в опустошенных боями покоях
на темной опушке наших голов.

Один из существенных текстов, – песен, потоков, эфиров, прямых включений с Нибиру (Северного Гольяново) – влияющих на мое личное мировосприятие, текстуру произведений и творческие процессы:

———————————————

Вы с кем-то меня спутали, с треском менялись республики,
падали рубли, семеня пулями легли, во мгле припухли, трамплин рухнул.
В программе балерун. Потный монолит рук,
спойте про Мулен Руж, плотно просмолив ружья
не можете двигаться - вы перегружены.
Видится на вымпеле труженик машинист
за вами не подотрут же, пшениц
и злаков. Под скрежет склянок
скверно моросит слякоть, на двери наносить кляксы, на верности в любви клясться. Для завидного класса поплачь за никого. Глаза-лазеры снова на высоковольтки лазали.
Яволь, командант, я вошёл в вольный мандат.
В микрофон воет тамада песни, вы все - тычинки и пестики. Залей бичи, закипело.
Последняя причина - пустила ручьи.

Вы с кем-то меня спутали,
это схема на штукатурке - линять отошёл, в куртке нашёл лоскуток,
с атташе на посошок выпил с умным видом
огрел доской. И вновь посыпется с парусов.
Иеговых шагов поступь, ровных колёс настил.
Уже ходил борзо, когда ты букварь постиг.
Гонзо-оперативники. И да простит бдительность
Мозги слиплись, ****ь.

Я забыл начало, которое уже придумал.
Вы меня с кем-то путаете, в имени нет букв.
Одичалые придут кормить чаек на пруд и чуть глубже копнуть, чем минимум,
чем могут понять чирлидеры, или по понятиям челы и популярные чики.
Настрой окуляры - на свалку баяны тащить...
Все гастроли, бульвары. Сияй, сталеплавильщик.
Модные щи на витрине голых мужчин - не за тех приняли.
Аптека, фонарь, ночь, улица. Заделался грустным пекарь Коля от ветра в поле. Катафалка-карета подана, крутит катафотка.
Убили Каддафи. Не плакала - сломала ноготь.
Классное фото, у вас так славно, но голословно.
Как называется остановка? Кто президент, какой год?
Тонко заделать под копирку, на письменный стол глиняный идол
Олимпийки мелькают мимо пальто.
Кед этих не догнать - далеко в гипнозе
бегают, знать бы где носит.
Не Калифорния - банное озеро, ****ая осень-зима. Закройся стена.

Уже не хиппи, ещё не Будда, влечёт к химии - вы меня с кем-то путаете.

День двести пятьдесят 6-й с момента.
вьется игриво клейкая изолента.
ночью выросло на теле лицо,
«Отдушина» – подумал я.
—Ну что, как дела? –
спрашиваю.
—Да так как-то все,
старина.