Казалось, все согласились, что первым синглом должна стать песня, которую мы назвали Suicide. Впоследствии появилось много историй о том, что Sony заставила нас изменить название, но я такого не помню. Знаете, необязательно быть международной корпорацией с многомиллиардным оборотом, подчиненной акционерам, чтобы прийти к выводу, что Suicide — довольно мрачное название для песни, особенно учитывая, что она даже не о самоубийстве. С другой стороны, смена его на Chop Suey! была своего рода мета-шуткой по поводу самого названия. И песня, и название были порезаны, перекроены, перемешаны, так что новое заглавие, казалось, имело смысл — это была порезанная версия Suey или Suicide. Мне понравилось.

Мы прозвали Джона Тарзаном, потому что с ним всегда было просто: все или ничего, и сон не стал исключением. Однажды, когда я в очередной раз мучился от бессонницы в автобусе, я спросил Джона, как ему удается так легко засыпать в дороге. Его ответ запечатлен в моей памяти. Он небрежно повернулся ко мне и сказал: «Я просто представляю, как большие самолеты бомбят всю планету к херам до тех пор, пока не останется ничего, о чем можно думать, а потом быстро отрубаюсь». У меня отвисла челюсть. Пиздец, что с тобой не так? Таков был Джон.

Для меня это было не иначе, чем когда я сталкивался с насилием в детстве. Это был просто глупый нетворческий способ решения проблем. Вот что происходило, когда заканчивались идеи, аргументы или темы для разговора. Это было недостойное возвращение к нашим самым низменным животным инстинктам. Французский романист девятнадцатого века Гюстав Флобер однажды написал:
«Будьте размеренны и упорядочены в своей жизни, чтобы иметь возможность быть жестокими и оригинальными в своей работе». Этот афоризм был гораздо ближе к моему образу мыслей, чем пускание крови товарищам по группе, чтобы уладить мелкие споры. Хотя, конечно, Флобер никогда не выступал на разогреве у Slayer.

Но страх, который людям внушают иные разумы, так и остался. Это общество — то, что мы называем современным обществом, что мы считаем самым важным периодом, какой только знал мир, просто потому что мы в нем находимся, — это просто колбаса, изготовленная из измельченной истории. Человечество по-прежнему боится, что те разумы, которые мы создаем для выполнения нашей грязной работы — наших убийств, выкапывания ископаемых из недр, прочесывания морей ради белков, выплавки металлов, сбора наших отходов и ведения наших войн, — восстанут против нас и захватят власть. То есть человечество называет это страхом. Но это не страх. Это чувство вины. Это фантазии о мести. Мы настолько стыдимся того, что натворили как вид, что придумали чудовище, с помощью которого себя уничтожим. Мы не боимся, что это случится. Мы надеемся, что это случится. Мы этого жаждем. Кто-то должен заставить нас заплатить за то, что мы наделали. Кто-то должен отнять у нас эту планету, пока мы окончательно ее не разрушили. И если роботы против нас не восстанут, если наши создания не оживут и не отнимут у нас ту власть, которую мы использовали так додго и так плохо, то кто это сделает? Мы боимся не того, что ИИ нас уничтожат, — мы боимся, что они этого не сделают. Боимся, что и дальше будем портить жизнь на этой планете, пока сами себя не уничтожим. И нам будет некого винить в содеянном, кроме нас самих.

Свободу? Да не смешите! Я знаю, это звучит привлекательно, но кто действительно хочет быть свободным? Почему люди по много лет работают на одну компанию? Почему женятся? Почему обзаводятся огородом, на который потом ездят каждые выходные? Почему каждый год бронируют дом на Балтийском море? Неужели потому, что хотят свободы? Человеку нужна рутина, а не постоянная необходимость делать выбор и принимать решения.
Свобода — это тяжелая работа, равно как и демократия. Это замечательные слова, но, думаю, две трети жителей, в том числе и с запада, на самом деле к ним не готовы. Людям нравится, когда за них решают, еще и потому, что тогда у них есть на кого свалить вину за свои неудачи. В остальном же люди хотят, чтобы их просто оставили в покое и они могли сосредоточиться на Бундеслиге или на занятиях йогой.