Пре­да­тель­ство Рихава и Баана, вое­на­чаль­ни­ков Иево­сфея, сына Саула, Библия Мациевского.

На изображении слу­жанка, кото­рая была остав­лена сто­ро­жить вход в жилище Иево­сфея, но заснула. Вос­поль­зо­вав­шись этим, пре­да­тели Рихава и Баан про­никли в дом. На рисунке сидя­щая жен­щина пока­зана сбоку. Поэтому хорошо видно, что она про­дела руки в пройму пла­тья, оста­вив его рукава сви­сать сзади. В резуль­тате стали видны рукава испод­ней рубашки. О том, что это именно шемиза гово­рит ее белый цвет, отли­ча­ю­щий белье от верх­ней одежды, для кото­рой обычно исполь­зо­вали кра­ше­ные ткани.

Население большей части Европы в средние века состояло преимущественно из крестьян-земледельцев, то скандинавские бонды — так называли свободных людей, домохозяев, глав семей — были не только, а подчас и не столько хлебопашцами, сколько скотоводами, охотниками, рыболовами, моряками, китобоями. Широко развитая на Севере уже в раннее средневековье торговля давала возможность его жителям несколько пополнять свои скудные пищевые ресурсы: они вывозили шкуры, меха, Рыбу, лес, домотканые сукна, железную руду, тальковый камень и выменивали их на зерно, вино, ремесленные изделия, оружие, украшения и другие товары.

В средние века было расписано, кто с какой птицей имеет право охотиться, так что забывать о своем месте на феодальной лестнице все же не следовало.

Так, император охотился с орлом, английский король или королева с ирландским кречетом, знатный сеньор – например, лорд – с сапсаном, а знатная дама – с ястребом, простой барон с канюком, а «рыцарь одного щита» – с сакером («красным кречетом»). Его оруженосец мог позволить себе ланнера (средиземноморского сокола), а свободный йомен в Англии имел право охотиться к ястребом-тетеревятник. Священнику (ну чем он хуже других?) тоже полагался ястреб, но…перепелятник. Но и простой крепостной мог позволить себе охотиться с… пустельгой или ручным хорьком! И это тоже был хороший спорт, потому как охотились-то ведь верхом, что безусловно развивало навыки верховой езды!

Средневековая философия всецело опиралась на античное наследие, сначала на неоплатонизм, затем на Аристотеля, чего никогда не отрицала. Но она же осознавала и постулировала свое превосходство за счет света христианского учения. Эту концепцию можно отразить словами Бернарда Шартрского, магистра XII века: «Мы подобны карликам, усевшимся на плечах гигантов».
#цитаты

Вир­са­вия купа­ется на бал­коне сво­его дома, Библия Мациевского.

Речь идет об эпи­зоде, в кото­ром Давид заме­чает обна­жен­ную Вир­са­вию, купа­ю­щу­юся в бочке на бал­коне ее дома. (Инте­ресно, что худож­ник нари­со­вал Вир­са­вию голой, но блед­ными лини­ями обо­зна­чил гор­ло­вину шемизы, чтобы избе­жать упре­ков в без­нрав­ствен­но­сти.) Здесь рукава пла­тья слу­жанки свя­заны двой­ным узлом на спине. Рукава ее шемизы зака­таны, и ее руки обна­жены почти до локтя, тогда как у жен­щин бла­го­род­ного про­ис­хож­де­ния они все­гда закрыты до кистей.

Шемиза (рубашка) отно­си­лась к белье­вой группе и пред­став­ляла собой испод­нюю рубашку. Котта и сюр­котта явля­лись верх­ней одеж­дой.

По мне­нию спе­ци­а­ли­стов, глав­ным кри­те­рием, поз­во­ля­ю­щим отли­чить сюр­котту и сюрко от котты, явля­ется отсут­ствие у них рука­вов, кото­рых они лиши­лись, по неко­то­рым дан­ным, к 1230 г. На фраг­менте мини­а­тюры, изоб­ра­жа­ю­щей Авес­са­лома с налож­ни­цами сво­его отца царя Давида (фото), одно сюрко без рука­вов висит под сво­дами арки на пере­кла­дине рядом с ман­тией и кот­той, а дру­гое – надето на налож­ницу, кото­рая сидит на краю лавки по левую руку Авес­са­лома. Вто­рым отли­чием сюр­котты и сюрко от котты счи­та­ется то, что их носили поверх котты.

Жордан Фантосм в своей рифмованной хронике (конец XII века) рассказывает о некоем доблестном рыцаре Гильоме де Мортимере, который на поле боя атаковал и выбил из седла нескольких рыцарей; среди них оказался Бернар де Бальол, которого Гильом пленил, но тут же под слово чести отпустил. Автор уточняет: «как и принято поступать рыцарю», показывая тем самым, что поступок, в его глазах, довольно обычен, так как для рыцарства характерен.

Наткнулся на интересную программу польского гос.тв о средневековой кухне времен Ягеллонов. Программу ведёт польский историк и телеведущий Łukasz Modelski.
В программе Лукаш продемонстрирует способ приготовления средневековых блюд Польши и тевтонского ордена, расскажет о поварах при королевских дворах, а также о общей истории данного периода. К сожалению программа доступна только по-польски, те кто не знает польский возможно тоже заинтересуются.
Jeden z największych zamków w Europie – Malbork. Do Polski trafił w 1457 roku. Nie wykorzystaliśmy zwycięstwa pod Grunwaldem, żeby przejąć to niezwykłe miasto. Niezwykłe pod wieloma względami: architektonicznym, ale także i kulinarnym. Morskie ryby, krewetki, skorupiaki, to wszystko trafiało na stół Wielkich Mistrzów. Tym razem zaproponujemy cypryjskie kotleciki z mielonego mięsa wołowego i jagnięcego oraz zieloną musztardę.

P.S. самая интересная 6 серия , о кухне тевтонского ордена, ее вам и выкладываю

Если кого-то заинтересовал цикл передач о средневековой кухне, вот ссылка на все серии: https://vod.tvp.pl/video/kuchnia-jagiellonow,w-stolicy-panstwa-krzyzackiego-kuchnia-fusion-najlepsza-w-europie-odc-6,49628078

Иоанн Солсберийский в VI главе своего «Поликрата» впервые выдвигает глобальную политическую концепцию общества. Она, взяв в качестве своей основы предшествующую схему трехчленного деления общества, в значительной степени модифицирует ее, дополняя новыми элементами, важнейший из которых — констатация нового подъема монархической власти. Солсбери уподобляет общество человеческому телу, все члены которого необходимы друг для друга и для всего тела в целом. Голова — это, конечно, государь. Самую тяжелую и грязную работу выполняют ноги: под эту анатомическую категорию подпадают крестьяне, ремесленный люд вообще, ткачи, кузнецы в частности, и т. д. Роль «ног» — кормить и обслуживать все тело, подчиняясь приказам головы и других, высших по отношению к ним частей тела. Среди последних особое внимание уделяется рукам, которые служат государю как средства действия. «Вооруженная рука» — это milites, выполняющие приказы государя, который их навербовал, которому они должны повиноваться как самому Господу и ради которого они должны умереть, если это понадобится. Согласно Солсбери, два элемента «составляют» рыцаря: это, во-первых, факт вербовки государем и, во-вторых, клятва повиновения, в силу которой milites обязуются выполнять его приказы, не дезертировать, не бежать с поля боя и не страшиться смерти. Итак, на службе у государя, уточняет Солсбери, они косвенно служат Богу: «Обязанность регулярного рыцарства (militia ordinata) состоит в том, чтобы оберегать Церковь, карать вероломство, почитать священство, охранять слабых (pauperes) от несправедливостей, обеспечивать мир в стране и — как гласит клятва — проливать свою кровь за братьев своих и отдавать за них, если потребуется, саму жизнь» .

Битва при Эль-Мансуре, изображенная на картине Гийома Сен-Патюса «Жизнь и чудеса Людовика Святого». Сражение состоялось в 1250 году.

Жан Жуанвиль в своей хронике говорит о том, что после нападения мамлюков, в город пришел Людовик IX Святой, предводитель Седьмого (а потом и Восьмого) крестового похода. Автор хроники был современником и биографом короля, поэтому писал о событиях, которые видел сам. Он рассказывает, что король Людовик IX помогал другим крестоносцам собирать разлагающиеся трупы и хоронить их: «Мы обнаружили, что король сам позаботился о том, чтобы тела христиан, которых убили сарацины (как было описано ранее), были похоронены. Он лично нес тела, все гниющие и зловонные, чтобы положить их в траншеи в земле, и ни разу не прикрыл нос, хотя другие делали это».

Бернар Клервоский пишет «Похвалу новому воинству» («Louange de la milice nouvelle»), которая иногда фигурирует под другим заглавием — как «Похвальное слово новому рыцарству» («Eloge de la nouvelle chevalerie»). Эта «Похвала…» доводит понятие «священной войны», и определение рыцарства.

В ней прежде всего восхваляется война против неверных: рыцарь Божий может идти на битву без всякой боязни: в случае победы он обретет все причитающиеся ему по праву почести, в случае же смерти на поле боя он становится мучеником. Бернар повторяет снова и снова: «Рыцарь Христа разносит смерть (ударами своего меча), оставаясь спокойным; когда он сам встречает ее, его осеняет полная безмятежность. Если он умирает — то себе во благо; если он убивает — то это ради Христа <…> Убивая злодея, он не совершает убийства человека, но убивает, осмелюсь сказать, зло» . Сильно сказано! Бернар тут же «раскрывает скобки»: смерть святых всегда драгоценна в глазах Бога, но смерть на войне, на службе Ему, еще более славна. Вот почему рыцари нового воинства, соединяющие в себе добродетели монаха и воина, не ведающие, что такое страх смерти, уверены в полной законности той святой борьбы, которую ведут, и в вечной награде, которую можно за нее ожидать: они способствуют восстановлению такого порядка, которого хочет Бог. Убивая неверных, они лишь искореняют зло, предавая мечу тех, кого Бог уже осудил.

Обычное же рыцарство, напротив, предается проповедником безудержному поношению. Тех, кто стремится встать в его ряды, Бернар удерживает от ложного шага, доказывая, что ему, если только шаг этот будет сделан, остается лишь всего бояться, так как дела рыцаря-мирянина сомнительны и отягчены преступными намерениями. Если он убивает, то становится убийцей; если он убит, то все равно ведь убит при попытке совершить убийство, даже если попытка эта предпринимается в порядке законной защиты. Бернар завершает свое рассуждение следующей игрой слов: «Какова польза от мирского воинства (militia), сказать не берусь; зато довольно очевиден смысл козней (malitia) „князя мира сего“: тот, кто убивает, совершает смертный грех, но и тот, кто убит, он ведь тоже потерян для вечности <…> Тратить столько денег и сил только для того, чтобы вести войну, из которой невозможно извлечь никакой выгоды, кроме либо смерти, либо преступления! Может ли быть, о, рыцари, заблуждение более тяжким, а безумие — еще более невыносимым?»

Это мирское рыцарство запятнано к тому же и другими пороками: члены его легкомысленны, кичливы, суетны, тщеславны, они алчут пустой славы, они более озабочены внешним видом своего оружия и своих доспехов, нежели их действительной надежностью, они просто теряют рассудок, желая во что бы то ни стало быть элегантными! Почему-то такое желание и вообще стремление большинства рыцарей-мирян следовать новым модам прямо-таки выводят Бернара из себя: «Вы одеваете ваших коней в шелка; вы надеваете поверх ваших лат какую-то болтающуюся мишуру; вы раскрашиваете яркими красками ваши копья, щиты, даже седла; вы оправляете золотом, серебром, драгоценными камнями удила и шпоры <…> Вы отращиваете волосы до того, что они падают вам на глаза и мешают смотреть; вы путаетесь ступнями в складках ваших длинных туник; вы прячете кисти ваших нежных рук в непомерно длинные струящиеся складками рукава» .

Легкомыслие в поведении вообще рождает ту легкость, с какой рыцари-миряне хватаются за оружие. Из-за чего и ради чего идут они на бой? На него толкают их или «вспышка неразумного гнева, или пустое честолюбие, или корыстное желание захватить кусок чужой земли <…> Такие ставки не дают оснований ни для того, чтобы убивать, ни для того, чтобы быть убитым» . По контрасту он восхваляет тамплиеров, которые, в противоположность рыцарям светским, уважают самых доблестных, а не самых титулованных, которые не тратят своего времени на охоту, на шахматы или на игру в кости, на мимов и жонглеров, которые вступают в битву дисциплинированно и с холодным мужеством, а не в беспорядке, которые жаждут победы, а не славы и предпочитают сеять вокруг себя ужас, а не собирать цветы восхищения.

Трудно набросать более полный портрет в темных тонах со всего светского рыцарства в целом. В нем, пожалуй, отсутствует лишь одна важная черта — страсть нравиться дамам. Бернар, кажется, сознательно обходит ее молчанием. Он довольствуется замечанием: у тамплиеров «нет ни жен, ни детей». Монахи-солдаты — в той же мере монахи, что и солдаты, соблюдающие устав монашеского ордена, который разбивает вдребезги старые доктринальные схемы, построенные на разделении функций и на принципиальном различии между клириками и мирянами, между militia Dei и militia saeculi («воинством Божиим» и «воинством века», то есть мирским).

Я думаю многие смотрели , ну или хотя бы слышали о фильме последняя дуэль. Один из главных персонажей, а именно Жан де Карруж выиграл судебный поединок, а что же с ним случилось позже?
В марте 1396‑го, королевства объединись в едином Крестовом походе во имя спасения Христианского мира от турок. Жан де Карруж, видимо, рвавшийся поучаствовать в очередной военной авантюре, присоединился к Крестовому походу, собравшему рыцарей–дворян со всей Европы. Бургундцами командовал Жан Неверский, сын герцога Филипа. Среди французских военачальников следует выделить маршала Бусико, который вместе с Карружем выполнял миссию в Турции и Греции; Филиппа д'Артуа, графа д'Э, бывшего секунданта Жака Ле Гри, и адмирала Жана де Вьена. Почти двадцать лет назад Карруж сражался под его командованием против англичан в Нормандии, а в 1385--м сопровождал Вьена в том злополучном шотландском походе. Это была уже третья совместная кампания рыцаря с легендарным адмиралом.
Некоторые военачальники планировали дойти до самого Иерусалима, но у армий коалиции не было чёткого согласованного плана. Французы и бургундцы собрались в Дижоне, где им выплатили жалованье за четыре месяца вперёд. Оттуда они двинулись через Швейцарию, Баварию, Австрию и Венгрию, соединившись в Будапеште с прочими крестоносцами, включая короля Германии и Венгрии Сигизмунда. Из Будапешта часть крестоносцев продолжила двигаться на юг, на Балканы, вдоль Дуная, в сопровождении флотилии кораблей, следовавшей за ними по реке, в то время как другие отправились более коротким сухопутным путём на север, мимо Белграда и Оршовы.

Крестоносцы вновь воссоединились в городе Видине, который они осадили и захватили, перебив весь гарнизон. По мере продвижения вдоль Дуная крестоносцы, испытывая нехватку припасов, захватили и разграбили ещё несколько городов. 12 сентября они прибыли в Никополь (нынешняя Болгария). Прекрасно укреплённый город располагался на высоком утёсе над рекой, под надёжной защитой османов. Первая атака с минами и штурмовыми лестницами провалилась из–за отсутствия осадных машин.

Султан Баязид, правитель Османской империи, весь последний год безуспешно осаждал Константинополь всего в трёхстах милях оттуда. Узнав о штурме христианами Никополя, он немедленно прекратил осаду и предпринял марш–бросок на север. Армия султана и его сербские союзники соединились в Казанлыке, примерно 20 сентября и уже с новыми силами двинулась на Никополь. Прибыв 24 сентября на место, они разбили лагерь неподалёку от города и с наступлением темноты отправили туда гонцов, призывая город не сдаваться, потому что помощь близка.
Вместо нападения султан избрал иную тактику, выстроив линию обороны за несколько миль южнее от города, за узким лесистым ущельем на гребне высокого холма. Там он приказал своим воинам установить заслоны из широких рядов заострённых деревянных кольев. Крестоносцы внезапно обнаружили, что они зажаты в тиски, между неприступным городом и армией султана. Опасаясь атаки со стороны Никополя, крестоносцы спешно перебили несколько тысяч пленных, захваченных в разграбленных городах, да так и оставили их тела непогребенными.

Утром в понедельник, 25 сентября, крестоносцы выехали навстречу войскам султана. Французы и бургундцы отказались двигаться за войсками короля Сигизмунда, считая их деревенщинами, и настояли на том, чтобы идти во главе войска. Сигизмунд охотно уступил, предупредив союзников, чтобы те особо не рвались вперёд, дабы в спешке не остаться без надёжно защищённого тыла.
Не успели ряды крестоносцев толком перестроиться, как разгорячённый граф д'Э принялся размахивать знаменем с криками: «Вперёд! Во имя Господа и Святого Георгия!». Жан де Вьен и прочие французские военачальники, немало обеспокоенные подобными призывами, попросили графа угомониться, пока войска не будут полностью готовы, но тот назвал их трусами и раньше времени бросился в бой.

Тяжёлая французская кавалерия ринулась в атаку, но во время скачки по лесистому ущелью рыцари попали под град османских стрел, выпущенных с горного хребта. Достигнув высохшего русла реки внизу, они планировали подняться на противоположный склон. Оставшимся всадникам, которых не выбили из седла вражеские стрелы, пришлось спешиться, потому что склон местами был довольно крутым.

Многим удалось взобраться на вершину, поскольку пластинчатые латы надёжно защищали их от османских стрел. Но стоило неприятельским лучникам отступить, как перед рыцарями вырос лес острых кольев, заслонивших османскую пехоту. Крестоносцы принялись вырывать колья, чтобы добраться до врага, и наконец им удалось прорвать оборону и перебить бо́льшую часть легко вооружённой пехоты.
Крестоносцы уже было собирались броситься в погоню, но внезапно на них обрушилась османская кавалерия. Во время последующей схватки французские рыцари спешились и, ловко орудуя кинжалами, нападали на неприятельских всадников. Обе стороны понесли большие потери, но в итоге турецкой кавалерии пришлось отступить. Крестоносцы, посчитав, что они выиграли сражение, решили отдохнуть, совершенно вымотанные тяжёлым восхождением на крутой холм под палящим солнцем, градом вражеских стрел, прорывом через лес заточенных деревянных кольев и битвой с неприятельской пехотой и кавалерией.

Вот тут–то они и были застигнуты врасплох скрывшейся за деревьями вражеской кавалерией, которую султан держал в резерве. Некоторых крестоносцев убили на месте, другим пришлось отступить к подножию холма, на который они с таким трудом поднялись, и бежать обратно к городу, остальные перебрались через Дунай, от греха подальше. Самые отважные остались на месте и приняли неравный бой среди груд окровавленных трупов своих боевых товарищей. Жан де Вьен был одним из многих павших в тот день. Даже мёртвый, он продолжал сжимать в руке знамя с образом Пресвятой Девы. Войско Сигизмунда, следовавшее за франко–бургундской армией, было полностью разбито.Оставшимся крестоносцам в конце концов пришлось сдаться превосходящим силам противника, в том числе сдались маршал Бусико и граф д'Э, возглавлявшие французское наступление. Турки взяли около трёх тысяч пленными. Некоторые знатные пленники вроде Бусико и Жана Неверского, сына герцога Филиппа, вскоре были выкуплены.На следующий день после битвы турки обезглавили несколько сотен крестоносцев, пока утомлённый кровавым зрелищем султан не отдал приказ прекратить бойню.

Можно только догадываться об участи, постигшей Жана де Карружа в Никополе. Вероятно, он был убит в битве с турками недалеко от того места, где пал его старый командир Жан де Вьен, и упокоился вместе с ним в братской могиле. А может, он был казнён на следующий день, став жертвой мести султана за устроенное христианами побоище и убийство пленных. Маловероятно, что Карруж был в числе бежавших с поля боя, учитывая его доблесть, отвагу и преданность товарищам по оружию. Можно сказать, Жан де Карруж пал в так называемом Последнем Крестовом походе.

Осада Никополя , 1396 год. Здесь европейские крестоносцы, включая многочисленных нормандских рыцарей, в 1396 году приняли бой с турками–османами и их союзниками у неприятельского бастиона на Дунае.