Мазо ди Банко, Св. Антоний Падуанский. 1335. Дерево, темпера, золочение.

Мазо ди Банко был величайшим учеником Джотто, биографические сведения о нём крайне скудны. Это изображение святого Антония Падуанского (1195–1231) — одного из первых последователей святого Франциска. Будущий великий святой родился в 1195 году в семье знатного лиссабонского рыцаря Мартина де Буйона. Мальчик рос живым и непоседливым, и отец не сомневался, что он пойдёт по его стопам и выберет рыцарскую стезю. Но в юном возрасте Фернандо принял решение стать монахом и поступил в лиссабонский монастырь святого Викентия, принадлежавший ордену регулярных каноников. Через несколько лет молодой монах разочаровался в затворнической монастырской жизни. Гибель его отца в битве с маврами при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году, а также мученическая смерть в Марокко пятерых францисканцев, с которыми Фернандо познакомился, когда они проезжали через Лиссабон, вызвали в нём горячее желание проповедовать Евангелие.

Теплым августовским днем 1702 года 57-летний Энтони Грей, граф Кент наслаждался игрой в боулз. Внезапно он теряет сознание и падает на землю. Глаза закрыты, нет ни пульса, ни дыхания.

Если бы такая ситуация произошла сегодня, то «Скорая помощь» забрала бы несчастного мужчину в больницу. Но что произошло 300 лет назад, когда кровопускание считалось лучшим средством в борьбе с обмороком, а раскаленная сковорода использовалась не только для приготовления пищи?

Все подробности о реанимации XVIII века читайте на канале 📜Архивы Гиппократа

Пища сеньоров, так же как и еда крестьян, зависела от их состоятельности и местности, где они жили. Обычный владелец замка в Мэне или Пуату питался почти так же, как средний рыцарь в Кенте. И у того, и у другого обычный прием пищи три раза в день больше напоминал трапезу зажиточного земледельца, нежели их сюзерена короля.

Впрочем, не следует преувеличивать – как это делают эпические песни – даже роскошь королевских пиршеств в данную эпоху. Она появится несколько позже. Самое раннее, исторически неопровержимое свидетельство о роскошном пиршестве короля Франции принадлежит Жуанвилю, повествующему о пире в честь Альфонса де Пуатье, брата Людовика Святого, устроенном в помещении крытого рынка в Сомюре в 1241 году. И если изобилие в еде уже стало «первой роскошью среди остальных», по удачному выражению Жака Ле Гоффа, данный период все же еще нельзя назвать временем кулинарных изысков и снобизма в отношении еды.

Мода времен Войны Алой и Белой розы называлась бургундской, так как ее диктовал богатейший бургундский двор. В Европе тогда получил распространение новый готический стиль, что серьезно отразилось на внешнем виде людей.

Появились новые элементы одежды, например жипп (жилет с подолом, обшитым металлическими подвесками). Под него надевали короткую одежду, которая была разрезана по бокам и стянута шнуровкой на спине, — блио.

Верхнее платье мужчин представляло собой или широкую длинную накидку с разрезами по бокам (называлась она усе), или просторное платье с очень широкими рукавами (упланд).

Женщины носили нижнее платье — котт, длинную сорочку — шемиз и верхнее платье с необычными рукавами (очень узкие от плеча до локтя, они расширялись книзу, иногда доставая едва ли не до земли), а также юбки с разрезами, сквозь которые было видно нижнее платье.

В этот период одежда стала значительно отличаться по фасону от той, что носили в начале эпохи Средневековья. Появилось множество видов покроя, одежды с застежками.

Мы горячо желаем, чтобы всякая полезная вещь и все успехи рода человеческого усиливались, полагая, что это пригодится священнослужителям и подданным нашего государства, в городе нашем Кракове мы решили создать место, где бы развивалось всеобщее изучение во всех разрешенных науках.

Король Польши Казимир III Великий о создании Краковской академии, 1364 год.

Дорогие друзья, представляю вашему вниманию новый ролик! Предлагаю вам послушать рассказ о повторяющейся на протяжении веков теме борьбы за трусы/штаны.

https://youtu.be/qMQ8io1j9RI?si=44dWq0HEntZlq413

Из письма Эразма Роттердамского

«По правде сказать, – пишет Эразм в начале 1517 г. Вольфгангу Фабрициусу Капитону1, – не так уж я и падок до жизни, то ли из-за того, что я, как видно, пожил вполне достаточно, ибо вступил в пятьдесят первый свой год, то ли из-за того, что в жизни сей не вижу ничего прекрасного или приятного настолько, чтобы оно своей исключительностью способно было пробудить интерес у того, кому христианская вера дала истинное упование, что всякого, в меру своих сил хранившего благочестие, ожидает впереди жизнь гораздо более счастливая. И однако же, я почти с наслаждением вернул бы себе на несколько лет молодость только ради того, чтобы в недалеком будущем увидеть, как я на то надеюсь, приход золотого века. Я склоняюсь к твердой надежде, что не только добрые нравы и христианское благочестие, но также очищенная, подлинная словесность и прекраснейшие науки частью возродятся, частью расцветут вновь».