Набеги за рабами, которые предпринимали немцы в X веке, поляки — в XI, скотты — в XII или литовцы — в XIII, были необходимы тогда, когда в домашнем хозяйстве, ремесле или земледелии важная роль отводилась рабскому труду. Еще в 1170 году на рынке рабов в Мекленбурге продавалось 700 датчан. По мере того, как значение рабства ослабевало, все большую роль начинал играть контроль над оседлым, лично свободным крестьянством.

Саксы на протяжении столетий совершали набеги на славянские земли, грабили их и уводили рабов. Иногда это удавалось лучше, иногда — хуже. С начала XII века их успехи на этом поприще множились, и в 1147 году, в так называемом «крестовом походе против славян», большой отряд саксов вторгся в полабские земли вендов и принялся, по обыкновению, убивать, жечь и уводить в рабство. В конце концов саксы сами подивились своим действиям. «Разве, — вопрошали они, — мы грабим не нашу собственную землю?». И были правы. Такие плодородные земли могли сослужить им лучшую службу в качестве места для длительного завоевания, нежели просто арены для периодической резни и доходного грабежа.

Для людей, живущих в наши дни, Франция представляет собой четко очерченное географическое образование, страну, где осуществляется единая государственная власть, действующая и проявляющая себя во всех ее частях одинаково. Несмотря на местные различия, вызванные природными условиями, традициями и попросту человеческими характерами, в любом городе и любой деревне у французов преобладает чувство принадлежности к одному и тому же обществу, и чувство это усиливается не только благодаря почти полной общности языка, но и благодаря легкости связи внутри страны, быстроте распространения информации.

Совсем иной была Франция в средние века и тогда существовало восприятие Франции, стоящей выше порожденного феодальным строем дробления земель и власти. Но ни очертания границ страны, ни ее политическая, административная и юридическая структуры не сообщали ей той монолитности, которая является одной из основных черт современного государства. И такое отсутствие единства, усугублявшееся затрудненным и замедленным сообщением между центром и провинциями и между самими провинциями, не только представляло собой основной фактор развития истории в то время, но и сказывалось на многих аспектах материальной и духовной жизни ее населения.

На востоке французское королевство в основном сохранило определенные в соответствии с Верденским договором границы – по Шельде, Маасу, Соне и Роне. Границы искусственные – по крайней мере, в нашем представлении, границы, плохо известные даже современникам, подразумевающие наличие анклавов, спорных территорий, которые никак не могли поделить между собой германская империя и французская монархия'. Последняя, особенно с конца XII века, стремилась распространить свое влияние на территории, расположенные на «земле Империи», где французский язык и французская культура считались родными. Отдельные области перешли под ее власть, как произошло с Барруа, родиной Жанны д'Арк, находившейся на границе имперской Лотарингии, с городом Лионом и Лионским графством, с Дофине, где старший сын короля Франции носил графский титул. Другие области, также французские, оставались за пределами королевства: Бургундское графство (Франш-Конте), Савойя и Прованс (где правила анжуйская династия чьи представители были близкими родственниками французских государей). К Средиземному морю у французского монарха оставался лишь небольшой выход в Лангедоке, с тремя портами: Нарбонном, заметно пришедшим в упадок к XV в., и намного более оживленным Сен-Жилем и Монпелье.

На юго-западе цепь Пиренеев скорее соединяла, чем разделяла жителей обоих склонов, чьи диалекты и образ жизни были сходными. А если на западе французское королевство простиралось до Атлантического океана, из этого вовсе не следует, что власть капетингского государя чувствовалась повсеместно на всей территории до его побережья. Напротив, там ее распространению мешали два «великих фьефа»: Бретонское герцогство на севере и Аквитанское герцогство на юге. Аквитания была поставлена в особое положение по отношению к французской монархии: в XII в. Генрих Плантагенет, ставший герцогом Аквитанским благодаря браку с наследницей герцогства занял английский престол; его преемники в качестве баронов по-прежнему признавали себя вассалами капетингских государей, но считали себя равными им в качестве королей. «Столетняя война» стала последним крупным эпизодом соперничества, существовавшего между ними в течение двух веков.

На деле господство короля было реальным лишь в пределах его владений, то есть в тех частях королевства, где между ним и его подданными не вставал феодальный правитель, обладающий истинной суверенной властью. На протяжении трех веков Капетинги стремились не к объединению Франции, но к тому, чтобы полностью подчинить себе, подменить собой являвшихся истинными местными государями герцогов и графов. К середине XIV в., когда всерьез начался конфликт между Францией и Англией, эта работа была еще далека от завершения: помимо Аквитании и Бретани на севере и на востоке существовали еще два больших феодальных владения: Фландрское графство и Бургундское герцогство.

В одной средневековой истории, «Горожанка из Орлеана», друзья и родственники избивают ревнивого мужа, и он им благодарен. Он уговаривает свою племянницу проследить за его женой, и она говорит ему, что его жена собирается ночью принять у себя студента, когда муж будет в отъезде. Муж притворяется, что уехал, но возвращается переодетым. Жена узнает его и делает вид, как будто она приняла его за молодого человека, которого она ожидала; она говорит ему, чтобы он спрятался на чердаке, пока все домашние не заснут. Затем она говорит родственникам мужа и слугам, что ей докучает мольбами о любви какой-то студент и что она заперла его на чердаке. Они избивают человека, которого они считают студентом – хотя на самом деле это ее муж, – и бросают его в навозную кучу. Остаток ночи она проводит с настоящим студентом. Когда на следующий день муж возвращается домой, его племянник говорит, что его жена велела им избить ее потенциального любовника. Он доволен тем, как она уладила вопрос, и больше никогда не ревновал, хотя его жена втайне продолжала видеться с любовником. Возможно, средневековая аудитория не была на стороне жены, но она совершенно точно не посочувствовала бы ее супругу, который получил по заслугам за свою ревность.

С большой вероятностью симпатии аудитории были на стороне женщины в той ситуации, когда молодая женщина вышла замуж за старика – как в фаблио или же как в любовных треугольниках артурианы. Такие истории могут выражать идею о том, что старики не должны монополизировать молодых (и прекрасных) женщин, но здесь слышно и эхо сочувствия по отношению к женщинам, и представление о том, что они имеют право на любовь, которую они вряд ли получат в браке по расчету (каковым с большой вероятностью и являлся брак между молодой женщиной и стариком).

В «Кентерберийских рассказах» Чосера мы несколько раз встречаем довольно сочувственное отношение к прелюбодейкам. В пример можно привести сюжет о Мае и Януарии из «Рассказа купца», где старик выставляет себя на посмешище тем, что женится на молодой женщине. Ее он совершенно не привлекает, что вполне можно понять:

Бог ведает, что ощущала Мая,
Его в одной сорочке созерцая
И в колпаке ночном. Я убежден,
Что ей не по душе пришелся он

Мая заводит молодого любовника. Языческие боги Плутон и Прозерпина наблюдают, как они занимаются сексом на груше в присутствии ослепшего Януария. Плутон возвращает Януарию зрение, чтобы он мог увидеть, чем занимается его жена, но Прозерпина дарует Мае находчивость, чтобы она могла объяснить ситуацию и выйти сухой из воды. История должна была насмешить читателей, и ее целью не было оправдать прелюбодеяние аристократок, однако она подразумевает, что если старик женится на молодой женщине, он сам напрашивается на неприятности – не потому, что молодые женщины особенно порочны, но потому, что похотливые старики, которые считают, что могут удовлетворить жену, смешны и нелепы.

Похожий сюжет описан в «Рассказе мельника», где молодая жена по имени Алисон выставляет дураком своего мужа-плотника. Алисон заводит роман с молодым школяром, который проживает в их доме. Школяр убеждает старика в том, что грядет потоп, и в назначенный час все трое прячутся в бадьях, подвешенных к потолку. Алисон и школяр, Николас, тихонько сбегают из бадей и проводят ночь вместе. Хотя история очевидно высмеивает мужа-рогоносца, школяру тоже перепадает. Другой воздыхатель, Абсолон, поет под окнами и молит Алисон о поцелуе. Она выставляет в окно зад, так что он целует его, а не губы. Когда он понимает, что произошло, он бежит к кузнецу за раскаленным сошником плуга. Вернувшись, он молит о новом поцелуе. На этот раз свой зад для поцелуя выставляет Николас, который в итоге получает ожог; муж же получает травмы, когда он слышат крики Николаса насчет воды и, решив, что наконец-то настал потоп, срезает веревки, за которые бадья была подвешена к потолку, а Абсолон унижен поцелуем. Только одна Алисон выходит сухой из воды – если только не считать ее запятнанную честь.

Рис. 1. Фрагменты раскрашенных миниатюр:

а — Апокалипсис Святого Севера. Франция, создано между 1028 и 1072 гг. Национальная библиотека, Париж; б — Уинчестерская Библия. Англия, около 1170 г. Собор в Уинчестере; в — Псалтырь Святого Луи. Англия, около 1200 г. Университетская библиотека г. Лейдена (Нидерланды)

К XI в. распространился тип кольчуги, с длинными, до самых запястий рукавами (рис. 1, а и в). Но все подобные доспехи так и не вытеснили старую форму (рис. 1, б). Приблизительно с 1100 г., до всеобщего введения сюркота в начале XIII в., из-под кольчужных рубах выглядывали края нижней одежды, часто с развевающимися длинными полами (рис. 1, б и в). Во всем остальном, за исключением некоторых мелких деталей, воинская экипировка оставалась практически неизменной от времени создания гобелена из Байё (после 1066 г.) до второй половины XII в.

Дочери императрицы Феодоры учатся почитать иконы у бабушки Феоктисты. Миниатюра из мадридского кодекса «Хроники» Иоанна Скилицы. XII–XIII века

В  843 году при императрице Феодоре и патриархе Мефодии произошло окончательное утверждение догмата иконопочитания. Оно стало возможным благодаря взаимным уступкам, например посмертному прощению императора-иконоборца Феофила, чьей вдовой и была Феодора. Праздник «Торжество православия», устроенный Феодорой по этому случаю, завершил эпоху Вселенских соборов и знаменовал новый этап в жизни византийского государства и церкви. В православной традиции он справляется и поныне, и анафемы иконоборцам, названным поименно, звучат каждый год в первое воскресенье Великого поста. С тех пор иконоборчество, ставшее последней ересью, осужденной всей полнотой церкви, начало мифологизироваться в исторической памяти Византии.

Еще в 787 году, на VII Вселенском соборе, была утверждена теория образа, согласно которой, словами Василия Великого, «честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу», а значит, поклонение иконе — не идольское служение. Теперь же эта теория стала официальным учением церкви — создание и поклонение священным изображениям отныне не только разрешалось, но вменялось в обязанность христианину. С этого времени начинается лавинообразный рост художественной продукции, складывается привычный облик восточно-христианского храма с иконической декорацией, использование икон встраивается в литургическую практику и меняет ход богослужения.

Известно, что с распадом империи Карла Великого центральная политическая власть во Франции существенно ослабела. Король, как и представители его власти на местах — графы и другие высшие должностные лица, — постепенно утратили контроль над вверенными им провинциями. Только местные кастеляны, управлявшие замками и контролирующие прилегающую к ним территорию, вместе с отрядами вооруженных воинов-рыцарей — олицетворяли власть в регионе. Именно они собирали подати и вершили суд над проживающими там людьми. И так как они были предоставлены сами себе, и все совершалось по их произволу, то в средневековом обществе процветали разбой и бесправие. Рыцари грабили местное население и разоряли окрестные деревни; нередко их добычей становились и владения церквей и монастырей. Перед лицом насилия и социальной анархии средневековая Церковь оказалась совершенно бессильной, она не чувствовала себя в безопасности и потому не могла ь подобных условиях осуществлять свою деятельность. И она предприняла огромные усилия, чтобы изменить ситуацию. То была попытка заменить слабый контроль центральной власти санкциями Церкви, сдержать насилие, выразив всеобщее неодобрение и возмущение акциями рыцарства.

Движение «божьего мира» возникло в южной Франции в конце X в. Теперь уже не институты каролингской власти, как прежде, а собрания свободных людей пытались решать проблемы общества. Эти ассамблеи свободных людей добивались того, чтобы оградить от насилия и произвола клириков и мирян — например, занятых мирным трудом крестьян, духовных лиц и людей, находившихся под покровительством Церкви, — например, паломников. Время действия «божьего мира» распространялось на церковные праздники или периоды сельских работ. Рыцари должны были приносить обет — соблюдать соответствующие условия; эти обеты часто подтверждались клятвой, выдачей заложников и другими гарантиями; нарушившие «божий мир» отлучались от церкви.

Совершенно очевидно, что движение «божьего мира» было открыто направлено против агрессии воинского класса. Однако следует иметь в виду и то, что на службе у Церкви — в монастырях и епархиях — тоже состояли рыцари, и она сама часто была готова во имя «божьего мира» организовать военные походы против тех, кто нарушал его условия. Осуждая насилие, творимое рыцарями, прелаты исходили из того, что, хотя рыцарство невозможно исправить, но можно привлечь его к защите Церкви. Такие цели были шире задач «божьего мира», которые ставило перед собой клюнийское движение, — реформаторы желали облечь воинов новой миссией и внедрить в среду мирян монашеские ценности.

Добрачный секс в средние века

В добрачный секс обычно вступали наемные работницы – как в городах, так и в деревнях, – которые в некоторых местах наверняка составляли большую часть незамужнего женского населения, и это верно для женщин всех религий. У дочерей, живущих со своими родителями, было меньше возможностей, а аристократки чаще всего выходили замуж молодыми.

В Париже в конце XV века женщины, которых судили в церковных судах за сексуальные преступления (плотские сношения, содержанство) или которые сами подавали в суд, чтобы навязать мужчине нерасторжимый брак, чаще всего жили не в родительских домах, а работали, например, служанками. Некоторые из этих предполагаемых браков, по их словам, были заключены довольно неформально, и возможно, что они сознательно пользовались туманными формулировками, когда один партнер считал, что они состоят в браке, а второй – нет. Например, Колин Майяр утверждал, что (неназванная) женщина, с которой он поддерживал отношения, сказала ему, что согласна на секс с ним только ради брака. Колин сказал, что не женится на ней, но секс между ними все равно произошел. Теперь она требовала официально подтвердить, что их брак действителен, поскольку условное согласие, за которым следовал секс, заключало между ними брак – тогда как он говорил, что он ничего не обещал, так что и брака нет. Разумеется, он мог просто врать, но также возможно, что обе стороны верили, что говорят правду, и даже что они сознательно пользовались неоднозначными формулировками. Она могла искренне верить или надеяться, что если он пошел на секс с ней, то он передумал насчет условий, а он мог верить или надеяться, что передумала она.

В Венеции разбиралось дело женщины с высоким социальным статусом, отец которой хотел сплавить ее замуж, тогда как она действовала по собственному разумению. Середина XV века; Элизабетта Бадоэр, из благородной семьи, вступила в связь с Пирано Контарини, незаконнорожденным сыном из важной семьи. Он утверждал, что они вступили в сексуальные отношения и втайне поженились; ее отец, опасаясь, что эта история испортит ее шансы на более удачный брак, заставил ее пройти осмотр и пригласил для этого женщин, которые в конечном счете дали показания о том, что она еще девственна. В этом судебном споре между отцом женщины и ее предполагаемым любовником или мужем желания самой Элизабетты никого не волновали. Но, хотя Пирано проиграл суд и отец Элизабетты устроил для нее другой брак, считалось достаточно вероятным, что молодая женщина знатного происхождения завела любовника с намерением выйти за него замуж, чтобы церковный суд Венеции взялся рассматривать дело.

Пастурели – французские стихи XII века, в которых прославляется соблазнение или изнасилование пастушки аристократом – указывают на то, что пастушки вступали в связь и с мужчинами своего социального класса: во многих пастурелях они призывают своих любовников спасти их.

Кольчужные капюшоны и головные обручи на двух английских изображениях:

а — сэр Жерарде Лайсл, около 1280 г. Стоув-Найн-Черчез, Нортгемптоншир; б — Уильям Марешал младший, около 1240—1250 гг. Раньше хранилось в церкви Темпл, Лондон. Обратите внимание, как пристегивался кольчужный клапан.

Иллюстрации XIII в. показывают капюшоны с откидным клапаном (ventail), которым можно было прикрыть нижнюю часть лица и который закреплялся ремешком с пряжкой или шнурком на другой стороне головы. Можно с уверенностью утверждать, что такая конструкция использовалась, самое позднее, с конца XI в., поскольку клапан на капюшоне упоминался еще в «Песне о Роланде». Если боевые действия не предполагались, клапан обычно отстегивался, а капюшон откидывался на спину.

Юрист в суде. Иллюстрация из сборника комментариев к своду гражданского права императора Юстиниана I. Италия, XIV век

Статьи в сборнике расположены по алфавиту. Чтобы помочь читателю ориентироваться, в тексте используются синие и красные знаки абзаца, предшествующие началу статьи.

Немного о преступности в Византии  из «Тайной истории» Прокопия Кесарийского.

1. Взяточничество
«Был некто Фаустин, родом из Палестины, самаритянин по происхождению, но под принуждением закона принявший имя христианина. Этот Фаустин достиг звания сенатора и имел власть над этой землей. Вскоре он был от нее отрешен и явился в Визáнтий, где некоторые из священнослужителей принялись доносить на него, утверждая, что он соблюдает обычаи самаритян и что он бесчестно поступал с христианами Палестины. Юстиниан, казалось, был преисполнен гнева и глубокого негодования, что, в то время как он правит римлянами, кто-то подверг поношению имя Христа. Итак, сенаторы, проведя расследование, под непрестанным давлением на них со стороны василевса наказали Фаустина изгнанием. Однако, получив от него столько денег, сколько сам он пожелал, василевс тут же объявил приговор недействительным. Фаустин вновь получил прежнее достоинство, оказался приближен к василевсу и, назначенный управляющим царскими имениями в Палестине и Финикии, еще более безбоязненно стал совершать то, что ему заблагорассудится». (XXVII, 26–31)

2. Подкуп суда
«Судебные решения он [Юстиниан] выносил не на основании им же самим изданных законов, но в соответствии с тем, где ему были обещаны более крупные и более великолепные богатства. Он не видел ничего постыдного в том, чтобы отнимать у своих подданных имущество, воруя по мелочам, если под каким-нибудь предлогом не мог забрать все, либо неожиданно предъявив обвинение, либо воспользовавшись завещанием, которого не существовало. И пока он правил римлянами, ни вера в Бога, ни вероучение не оставались крепкими, закон не был прочным, дела — надежными, а сделка — действительной». (XIII, 21–23)

3. Фаворитизм
«...Если о ком-либо из тех, кто досадил Феодоре, сообщали, что он совершил какой-либо проступок, хотя бы незначительный и не стоящий слов, она немедленно придумывала обвинения, вовсе не применимые к данному человеку, раздувая это дело как великое злодеяние. Выслушивалась масса жалоб, назначался суд по обвинению в низвержении существующего порядка, и сходились судьи, собранные ею и готовые сражаться друг с другом из-за того, кто более других окажется способен угодить василисе бесчеловечностью приговора. Имущество пострадавшего она немедленно отписывала в казну, а его самого, подвергнув мукам, даже если он был древнего рода, она, не колеблясь, наказывала изгнанием или смертью. Но если кто-либо из тех, к кому она благоволила, оказывался уличенным в беззаконных убийствах или каком-либо ином тяжком преступлении, она, понося обвинителей и насмехаясь над их рвением, вынуждала их против воли хранить молчание о происшедшем».

4. Казнокрадство
«Итак, сменив этого Иоанна, Петр стал во главе царских сокровищниц и вновь послужил для всех главным виновником их несчастий. Ибо, урезав большую часть средств, которые издревле предназначались для ежегодной раздачи их василевсом многим людям в виде „утешения“, он сам нечестным образом разбогател за счет общественных средств, а часть их отдал василевсу. И лишившиеся этих средств пребывали в большой печали, так как и золотую номисму он счел нужным выпускать не такой, как было принято, но уменьшив ее, чего раньше никогда не бывало».

Феодальная раздробленность средневековой Франции оставила глубокий след не только в политической жизни, она отразилась самым существенным образом и на морали, на нравственности людей. Мало того, в рамках феодальных княжеств появились настоящие провинциальные «национальности». Территории, которые по прихоти передачи по наследству или благодаря военной удаче в течение нескольких веков жили под властью одной и той же местной династии, осознавали свое своеобразие. Провинциальное подданство стало пользоваться приоритетом по сравнению с подданством французским, а иногда противостоять ему. Наиболее типичен случай Аквитании, в течение двух веков политически объединенной с Англией.

Крайне ошибочно было бы видеть в ней английскую «колонию» на континенте – и потому, что именно герцоги Аквитанские становились английскими королями, а не наоборот; и потому, что аквитанцы, несмотря на достаточно большое количество выходцев из Великобритании, обосновавшихся в герцогстве, нисколько не чувствовали себя англичанами. Но они не чувствовали себя и французами: их экономические интересы – продажа своего вина, торговля своей солью – равно как и желание избежать подчинения капетингским государям, чья власть могла оказаться для них куда тяжелее правления собственных герцогов, заставляли их тянуться к Англии. «Уж лучше нам быть с англичанами, которые дают нам свободу и не стесняют, чем подчиняться французам, – говорил хронисту Фруассару некий горожанин из Бордо. – Мы продаем англичанам больше вин, шерсти и сукна, значит, естественным образом больше склоняемся к ним».

В этом «автономистском» настроении различие языков или диалектов не играло той роли, которую естественно было приписать этому различию нам – с нашими современными представлениями о национальности. Аквитанцы, говорившие на окситанском французском, отличались и от сентонжцев, с их лангедойлем, языком северных областей, и от беарнцев, чей окситанский диалект был очень близок к испанскому языку.

«Кентерберийские рассказы» Чосера предоставляют нам пример, который может иллюстрировать отношение к сексу у крестьян. В «Рассказе мажордома» мельник обманул двух студентов, которые привезли ему зерно на помол. Чтобы отомстить, когда они оставались у мельника на ночлег, один из них провел ночь с его женой, а другой – с дочерью. В итоге они побили мельника. Из этой истории мы можем сделать несколько выводов. Согласие женщин здесь не имеет никакого значения; им вполне понравилась ночь со студентами, и Чосер не обращает никакого внимания на то, хотели ли они этого вообще изначально. Это очевидно не отражает реальное отношение к сексу женщин, не принадлежащих к элите, но скорее указывает на то, что на согласие женщин никто не обращает внимания, поскольку их считали пассивными партнершами.

Но история также указывает на то, что секс с дочерью и женой мельника – не такая большая трагедия. Студенты не пытаются опозорить мельника, они только берут компенсацию за то, что мельник у них украл; они возмещают убытки в каком-то смысле собственностью мельника.

Так гордый мельник натерпелся зол:
Не получил он платы за помол,
А заплатил за эль, и хлеб, и гуся,
И, в глубине души пред всеми труся,
Не стал вести он счета тумакам,
Не стал и взыскивать за горший срам:
Позор жены и дочери бесчестье
Он утаил, не думая о мести.
И с этих пор он тих и смирен был.
Не жди добра, кто злое сотворил.

Здесь не изображается, что женщины что-то потеряли – девственность или супружескую верность. Разумеется, эта история была написана придворным поэтом в шутку и не отражает то, как эта ситуация отразилась бы на настоящем крестьянском доме. Однако она говорит нам о том, что не все средневековое общество купилось на идею о том, что нет ничего важнее женского целомудрия.

Фальшион из Библии Мациевского

Одни из самых ярких иллюстраций фальшиона можно встретить в "Библии Мациевского", датированной серединой XIII века. В ней показаны не типичные фальшионы, а очень интересное одноручное и двуручное оружие, которое может быть предшественником фальшионов до адаптации их под рукоятку рыцарских мечей. Его характерные особенности - одно лезвие в его широкой части под острием, при этом острие выдолблено и вогнуто один или несколько раз. Навершие просто выходит из хвостовика и поворачивается под углом 180 градусов в крюк, и просто обернуто кожей. В Библии Мациевского не все мечи с подобным клинком имеют такую причудливо загнутую рукоять, но все они без крестовин. Также подобная форма клинка и у обеденных ножей, которыми пользуются за столом. Рисунок воина, из альбома альбома Вильярда де Оннекурта (1230 г.), показывает меч точно такого же типа, который подвешен за изгиб черенка рукояти.

Фрагмент папирусного письма на коптском языке монахов Виктора и Псана. Фивы, Византийский Египет, ориентировочно 580–640 годы

Первая волна арабских завоеваний в византийских землях продолжалась восемь лет — с 634 по 642 год. В результате от Византии были отторгнуты Месопотамия, Сирия, Палестина и Египет. Потеряв древнейшие Антиохийский, Иерусалимский и Александрийский патриархаты, Византийская церковь, по сути, утратила вселенский характер и стала равна Константинопольскому патриархату, у которого в пределах империи не осталось равных ему по статусу церковных институтов.

Кроме того, потеряв плодородные территории, которые обеспечивали ее зерном, империя погрузилась в глубокий внутренний кризис. На середину VII века приходится сокращение денежного обращения и упадок городов (как в Малой Азии, так и на Балканах, которым угрожали уже не арабы, а славяне) — они превратились либо в деревни, либо в средневековые крепости. Единственным крупным городским центром остался Константинополь, но атмосфера в городе изменилась и античные памятники, привезенные туда еще в IV веке, стали внушать горожанам иррациональные страхи.

Константинополь лишился также доступа к папирусу, который производился исключительно в Египте, что привело к удорожанию книг и, как следствие, упадку образованности. Исчезли многие литературные жанры, процветавший прежде жанр истории уступил место пророчеству — утратив культурную связь с прошлым, византийцы охладели к своей истории и жили с постоянным ощущением конца света. Арабские завоевания, послужившие причиной этому слому мироощущения, не нашли отражения в современной им литературе, их событийный ряд доносят до нас памятники позднейших эпох, а новое историческое сознание отражает лишь атмосферу ужаса, а не факты. Культурный спад продолжался более ста лет, первые признаки возрождения приходятся на самый конец VIII века.

Одно из важнейших нововведений Средневековья

В раннем средневековье умение читать и писать было редкостью и обычно это умение относилось духовенству и высшей аристократии.
Нетрудно указать на важнейшее нововведение всего Средневековья, связанное с письменностью. Это была не унификация и не повышение разборчивости шрифта, а... введение пробелов между словами.

Для нас сегодня это очевидно, но в раннем Средневековье слова не разделяли. Буквы писались слитно, и обычно не было прямого указания, где начинается или заканчивается слово.
Историк Пауль Сенгер считает это незаметное изменение самым важным прорывом до изобретения книгопечатания.

Только благодаря введению интервалов мог стать популярным новый способ чтения, почти неслыханный в раннем Средневековье: чтение в уме, про себя, а не вслух.

Чтение без звука неизмеримо повысило полезность текстов и открыло множество новых способов использования букв. Однако это не было результатом одной масштабной реформы. Пробелы появлялись на пергаменте неохотно и неравномерно.
Около 800 г. их начали внедрять во франкских скрипториях, но популярность они завоевали быстрее, чем на западе континента, на Британских островах и в центральной и южной Германии. Исследования Сенгера показывают, что по-настоящему всеобщее признание новой системы произошло только в середине X века.

Умение читать стало важным выражением городской культуры в эпоху высокого и позднего средневековья. К тому времени различие между читающими и пишущими людьми исчезло.
Историк экономики Роберт К. Аллен подсчитал, что в 1500 году в среднем около 5% жителей сельской местности имели базовые знания письма на уровне, позволяющем им ставить личную подпись. В городах гораздо больше, 23%.

Морские раковины и пилигримы

«Сен-Жак» — так называли раковины паломников, поскольку они являлись атрибутом одного из двенадцати апостолов — святого Иакова. А со временем они стали эмблемой паломников, проделавших свой благочестивый путь в Сантьяго-де-Компостела к гробнице этого святого. Согласно древней легенде путеводная звезда указала некоему монаху-отшельнику (в другом варианте — пастуху) по имени Пелайо, где находится ковчег с нетленными мощами святого Иакова. Место, где были найдены мощи, получило название Компостелла (Campus Stellae — место, обозначенное звездой, лат.), а позднее там возвели церковь.

В Средние века Сантьяго-де-Компостела стал одним из крупнейших центров паломничества, наряду с Иерусалимом, Римом и Мон-сен-Мишелем. Туда со всей Европы нескончаемым потоком шли путешественники-богомольцы (пилигримы), и в знак свидетельства посещения этого места они брали с собой ракушки — Сен-Жаки, которые находили в тех краях. Часто пилигримы прикрепляли эти ракушки к головному убору, плащу, суме или к посоху, что сразу отличало их от других путешественников, а иногда позволяло просить милостыню или воду.

К слову сказать, некоторые «предприимчивые» пилигримы не чурались обмана, нося на своей одежде ракушки Сен-Жак, которые происходили совсем не из региона Сантьяго-де-Компостела, а, например, были выловлены в Средиземном море.

Но отличительным знаком на одежде пилигрима были не только ракушки: каждому месту паломничества мог соответствовать свой собственный знак (или символ), по деталям которого можно было определить, где побывал паломник.

Религиозные паломничества были важной частью христианского мира.. Существовало несколько причин отправиться в паломничество - желание искупить грехи, освобождение от Чистилища души паломника или его близких, просьба об исцелении или другой божественной помощи, выражение благодарности или глубокого благочестия, а так же попытки углубить все это. Целью паломничества становились места, связанные с жизнью и деятельностью Христа, или места, где жили или были погребены Святые. Самым важным местом паломничества был город Иерусалим с Гробом Господним; наиболее посещаемыми местами в Европе были Рим, папский престол, связанный с работами Святого Петра, город Сантьяго-де-Компостела и мощи Святого Иакова.
Естественно с развитием паломничества возник и экономический фактор, особенно вокруг мест паломничества и постоялых дворов вдоль маршрута. Часто паломников можно было узнать по особой одежде, которую мы видим на многих иллюстрациях, состоявшей из плаща, посоха, торбы или ранца и значков.

Копилка 💸
Нравится то, что мы делаем? Оставьте чаевые! Это поможет нам в создании качественного контента.

Рабство было широко распространено в средневековой Европе, как в христианском, так и в мусульманском обществах, и около 80 % рабов составляли женщины. Цены на более привлекательных женщин были значительно выше, и вполне вероятно, что многих из них покупали для секса. Сексуальные услуги могли требовать и от тех женщин, которые не были куплены с такой целью. Согласно мусульманским законам, мужчинам было разрешено вступать в отношения с женщинами, которыми они владели; в христианских сообществах штрафы за секс с чужой рабыней указывают на то, что половые отношения со своей рабыней возможны и без наказания. Рабыни не только были беззащитны перед своим владельцем, его семьей и друзьями: они также были в опасности потому, что именно они редко выходили по делам за пределы дома.

Женщины-рабыни, которых выделяли их правовой статус и этническая принадлежность, были востребованы в том числе из-за ограничений, которые накладывались на женщин из рабовладельческих классов. В семьях среднего и высшего социальных классов женское целомудрие могло иметь крайне большое значение. В Южной Европе оно могло быть гарантом чести ее семьи в намного большей степени, нежели в Англии и Северной Франции, и традиционно лишение женщины девственности требовало мести, которая могла быть заменена приговором суда. Типичный пример из Венеции 1345 года: Филиппо ди Винцоно обвинен в том, что он соблазнил дочь Гвидоно Франо и «имел с ней сношения несколько раз и с большим ущербом и лишениями для означенного мастера Гвидоно».

В Париже конца XV века одним из самых серьезных обвинений, которые попадали в суд архидьякона, было обвинение в дефлорации, и свидетельства для рассмотрения в таких случаях требовались самые детальные. В таких судебных протоколах не упоминается честь, но затрагивается более прозаический вопрос приданого. Иногда женщина, которая утверждала, что ее лишили девственности, желала брака с этим мужчиной. Иногда он уже был женат или был священником; в таких случаях она требовала от него приданого, чтобы она могла выйти замуж за кого-то другого. Считалось, что если она не девственна, это снижало ее шансы на брак. Мужчина в таких случаях часто утверждал, что она потеряла девственность еще до него, и доказывал это либо ссылаясь ее репутацию, либо приводя показания мужчин, которые утверждали, что занимались с ней сексом еще до него.

Путешествие Пьера Жиля в Константинополь
Ч.1

В 1544 году в Константинополь прибыл француз по имени Пьер Жиль. Получивший классическое образование, увлеченный натуралист, он отправился туда по поручению своего государя Франциска I, чтобы найти древние рукописи для королевской библиотеки в Фонтенбло. Однако ему пришлось пробыть в Константинополе гораздо дольше, чем планировалось: в 1547 году король Франциск умер, об ученом и его миссии благополучно позабыли, и Жиль остался без средств, необходимых для возвращения домой. Через три года, чтобы свести концы с концами, он вынужден был завербоваться в войско султана и отправиться на Восток сражаться с персами. Но до того, во время его вынужденного пребывания в Константинополе, он много бродил по улочкам столицы и хорошо изучил ее. Его занимал вовсе не современный ему город. На его взгляд, на фоне величественных новых мечетей городские улицы выглядели еще более грязными и запущенными. Как человек классического образования, он искал следы древнего прошлого, когда город был известен как Византий. К его разочарованию, почти ничего от той эпохи не сохранилось, но Жиль вскоре заинтересовался тем, что осталось от более поздних веков, когда Константинополь был столицей христианской, а не мусульманской империи, и его властители говорили по-гречески, а не по-турецки.

Его современники называли это исчезнувшее государство Византийской империей, или Византией, и, так как она окончательно прекратила свое существование всего за столетие до этого, от нее, по сравнению с сегодняшним днем, еще что-то уцелело. Жиль, сколько мог, с энтузиазмом искал сохранившиеся памятники этого погибшего мира. Он бродил вокруг строения, которое наиболее явно относилось к той эпохе, – бывшего христианского собора Святой Софии, возвышавшегося в центре города напротив султанского дворца Топкапы. Однажды, поскользнувшись, он упал в подземный резервуар, где обнаружил семь загадочных колонн. Кто-то сказал ему, что они были частью некогда великолепного дворца византийских императоров, но сам Жиль был уверен, что это остатки портика, который когда-то окружал главную городскую площадь, Августеон. Он спускался под улицы и, в небольшой лодке, скользил меж могучих колонн подземной цистерны, под ее сводчатым потолком, который освещался только неровным светом факела. Он взбирался на портик, обозначавший восточную часть ипподрома, где византийцы смотрели гонки на колесницах.

Выявлять наследие византийского прошлого оказалось, как вскоре выяснилось, непростой задачей. Слишком явный интерес к древностям вызывал подозрение у местных жителей, и в этом отношении христиане, жившие в городе, были не менее враждебны, чем турки. Поскольку Жиль делал замеры своих находок, его могли выдать властям как вражеского лазутчика. И если он привлекал к себе нежелательное внимание местных жителей, то избежать неприятностей можно было только одним способом – купить всем вина.

На древние крепостные стены, которые защищали Константинополь с запада, было легко взобраться, и Жиль смог измерить шагами расстояние между внутренним и внешним укреплениями. Но собор Святой Софии нужно было осматривать с куда большей осторожностью, поскольку теперь это была мечеть Айя-София и немусульмане не должны были заходить внутрь. Смешавшись с толпой, Жиль сумел попасть туда, оставшись незамеченным, и своими глазами увидел ее парящий купол. Но когда дело дошло до измерений, ему пришлось заплатить турку, чтобы тот выполнил эту работу.

Зачарованный свидетельствами прошлого, Жиль тем не менее понимал, что это лишь малая часть византийских памятников, некогда украшавших Константинополь. Один памятник был уничтожен прямо у него на глазах. Неподалеку от собора Святой Софии он наткнулся на гигантскую бронзовую ногу, торчавшую из кучи обломков. Далее, как бы невзначай оглядывая эту свалку, он обнаружил нос длиной около 20 сантиметров и ноги лошади. Из прочитанного Жиль знал, что это могло быть. Он оказался одним из последних людей, которым довелось увидеть огромную конную статую императора Юстиниана I.

Путешествие Пьера Жиля в Константинополь
Ч.2

Спустя несколько лет, вернувшись с Востока и поселившись в Риме, Жиль описал свои впечатления и находки в труде «Древности Константинополя», который был опубликован в 1561 году, уже после его смерти. Исчезновение столь многих вещественных свидетельств существования такого могущественного и процветавшего государства, как Византия, побудило его задаться закономерным вопросом: как случилось, что христианские правители византийского Константинополя потеряли все и были порабощены «басурманами»? Все дело, заключил он, в характере, который формируется климатом этой части суши:

Ввиду этого, хотя Константинополь кажется по природе своей созданным для того, чтобы властвовать, жители его не имеют ни добродетелей просвещения, ни строгой дисциплины. Благоденствие сделало их ленивыми … [и] совершенно не способными к какому-либо сопротивлению варварам, коими они на огромные расстояния окружены со всех сторон.

Жил был далеко не первым и не последним, кто объяснил падение Византии ленью и моральной распущенностью ее жителей. Два столетия спустя эта тема была подхвачена Эдвардом Гиббоном, который в последних томах своего авторитетного труда «История упадка и разрушения Римской империи» писал о «малодушии и разладе» среди «греков», как он и многие другие называли византийцев.