Когда в 1227 г. французские сеньоры сговорились захватить юного Людовика IX и двинулись к Парижу, горожане, узнав об опасности, направились в Монлери, где ждал их король, и привезли его в столицу под своей вооруженной охраной, удержав мятежную знать на почтительном расстоянии. За такую преданность еще Людовик VII предоставил своим «парижским мужам» особые привилегии и в 1165 или 1166 г. вывел их из подчинения призовому праву, в соответствии с которым ранее, когда он въезжал в этот город, его сержанты могли забирать у жителей все одеяла и подушки, нужные для его свиты. Людовик IX, в свою очередь, до такой степени покровительствовал горожанам, что даже рыцарь за нанесение обиды бюргеру мог предстать перед его судом.

Таким образом улучшение юридического положения парижского бюргерства шло, к его вящему благополучию, рука об руку с ростом его богатства. Многие бюргеры Парижа как благодаря увеличению их личных состояний, так и в результате учреждения цехов, к которым они теперь принадлежали, сделались влиятельными людьми. Представление о том, какими средствами могли располагать некоторые частные лица, можно вывести из масштабности их дел. Среди них попадались люди, достаточно богатые для того, чтобы иметь возможность не только сделать щедрые пожертвования, но и основать монастырь и даже церковь. В начале XIII в. бюргер Гильом Эскюаколь сумел заложить в Круа-Ла-Рен на улице Сен-Дени приют Святой Троицы, предназначенный для путников. Другой бюргер, Рено Шерен, тогда же выстроил церковь Сент-Оноре и дом для ее священника. Бюргер Пьер Сарразен, отправляясь в 1220 г. в паломничество в Сантьяго-де-Компостелла, взял с собой около восьмисот парижских ливров, составлявших лишь часть его состояния, специально для раздачи милостыни и для пожертвований, — сумму значительную, если учесть, что в 1292 г. вся талья, собранная в Париже и его предместьях, составляла около двенадцати тысяч ливров.

Благодаря коммерции, торговле, денежным ссудам все эти бюргеры вступали в постоянные деловые связи с сильными мира сего. Их облагали тяжелыми налогами, особенно для ведения войн; но они торговали и наживали монету. А когда кто-то прибегал к их услугам ради покупки или займа наличных, к бюргерам обращались уважительно. Граф Гранпре и его жена, передавая в апреле 1221 г. Филиппу Амлену часть территории леса Ливри, называли его своим «дорогим другом». «Нашим дорогим Пьером Бурдоном» именует аббат Клюни другого бюргера, прося того ходатайствовать перед королем о возврате займа в пять тысяч турских ливров. Королева Маргарита, вдова Людовика Святого, 28 сентября 1279 г. пишет королю Англии, рекомендуя ему мэтра Готье, сына Ива, имеющего дела в Лондоне, и тем самым признает, что Ив когда-то оказал услуги королю.

Помимо влияния, приобретенного богатством, авторитет бюргерам придают и выполняемые ими официальные функции. Они занимают должности в ведомстве Королевского дворца, в финансовых ведомствах, в различных подразделениях королевской администрации. В 1190 г. Филипп Август, отправляясь в крестовый поход, сформировал нечто вроде регентского совета, куда ввел шестерых бюргеров, выбрав их среди самых именитых. В городе именно они вскоре оказались во главе всей муниципальной организации. Они проводили коммерческую эксплуатацию Сены, и первым главой муниципалитета стал глава компании Речных купцов; вот почему печать этой корпорации, изображавшая плывущий корабль, сделалась печатью города и основным элементом его герба. Прямо напротив Гран-Шатле, резиденции королевского прево, купцы с середины XIII в. поселили собственного прево, резиденция которого отныне находилась в Парлуар-о-Буржуа. И этот прево при содействии эшевенов и помощи функционеров руководил всей коммерческой и вообще городской жизнью, будучи ее организатором и судьей.

Пластина с креста с изображениями херувима (слева) и византийского императора Ираклия с шахиншахом Сасанидов Хосровом II. Долина Мааса, 1160–70-е годы

На правление императора Ираклия (610–641), прославленного в придворной панегирической литературе как новый Геракл, приходятся последние внешнеполитические успехи ранней Византии. В 626 году Ираклию и осуществлявшему непосредственную оборону города патриарху Сергию удалось отразить аваро-славянскую осаду Константинополя, а на рубеже 20–30-х годов VII века в ходе персидской кампании против державы Сасанидов (это персидское государство с центром на территории нынешних Ирака и Ирана, существовавшее в 224–651 годах) были отвоеваны утраченные за несколько лет до того провинции на Востоке: Сирия, Месопотамия, Египет и Палестина. В Иерусалим в 630 году был торжественно возвращен похищенный персами Честной Крест, на котором принял смерть Спаситель. Во время торжественной процессии Ираклий лично внес Крест в город и возложил его в храме Гроба Господня.

При Ираклии последний взлет перед культурным разрывом темных веков переживает научно-философская неоплатоническая традиция, идущая непосредственно от античности: в Константинополь по императорскому приглашению приезжает преподавать представитель последней уцелевшей античной школы в Александрии — Стефан Александрийский.

Все эти успехи были сведены на нет арабским нашествием, уже через несколько десятилетий стершим с лица земли Сасанидов и навсегда отторгнувшим восточные провинции от Византии. Легенды рассказывают о том, как пророк Мухаммед предлагал Ираклию принять ислам, однако в культурной памяти мусульманских народов Ираклий остался именно борцом с зарождающимся исламом, а не с персами. Об этих войнах (в целом неуспешных для Византии) повествует эпическая поэма XVIII века «Книга об Ираклии» — древнейший памятник письменности на суахили.

Дорогие подписчики, пришел новый донат от анонима! Огромное спасибо тебе спасибо! Это дело мы никогда не бросим, очень рад, что читаете с интересом, будем и дальше стараться. Буду продолжать развивать канал и радовать вас новыми постами.

Если кому не жалко подкинуть монету, всех приглашаю по адресу:
https://www.donationalerts.com/r/medieval_notes

Уровень рождаемости в средние века

Люди XII века не боялись жизни и соблюдали библейскую заповедь: «плодитесь и размножайтесь». Ежегодная норма рождаемости составляла около 35 человек на тысячу. Многодетная семья считалась нормальным явлением для всех слоев общества. Впрочем, королевские пары подавали здесь пример: Людовик VI и Алике Савойекая, Генрих II и Алиенора Аквитанская, Людовик VII и Бланка Кастильская, произвели на свет по восемь детей каждая.

На протяжении веков рождаемость, даже возрастала. Так, в Пиккардии, как показывает исследование, количество «многодетных» (от 8 до 15 детей) семей в аристократических кругах составляло 12% в 1150 году, 30% в 1180 году и 42% в 1210 году. Таким образом, речь идет уже о значительном росте.

Вопреки многолетним утверждениям историков, детородный период у женщин в XII и XIII веках был практически таким же, как у современных матерей. Если его считали коротким, то лишь потому, что зачастую его прерывала смерть во время родов или кончина супруга, который мог быть намного старше жены. А молодые вдовы, за исключением женщин аристократического происхождения, редко выходили замуж во второй раз. Первый ребенок нередко рождался относительно поздно, из-за чего довольно велик разрыв между поколениями. Но он не чувствовался так заметно, как сейчас, из-за распространенной возрастной разницы между супругами или между первым и последним ребенком.

В этом отношении показателен пример Алиеноры Аквитанской. Она родилась в 1122 году и в 15 лет (1137) вышла замуж за наследника французского трона, будущего Людовика VII, которому родила двух дочерей: Марию (1145) и Алике (1150). В 1152 году, после пятнадцати лет замужества, она развелась и вскоре вышла замуж за Генриха Плантагенета, моложе ее на десять лет. От этого нового союза родилось восемь детей: Гийом (1153), Генрих (1155), Матильда (1156), Ричард (1157), Жоффруа (1158), Элеонора (1161), Джоанна (1165) и Джон (1167). Таким образом, рождение ее детей относится, с одной стороны, к периоду между 23 и 28 годами, а с другой – оно происходило в возрасте 31, 33, 34, 35, 36, 39, 43 и 45 лет. Между рождением первого и последнего ребенка прошло 22 года.

Еще один характерный случай: Уильям Маршал (Гийом ле Марешаль) граф Пемброк, регент Англии с 1216 по 1219 год, женился лишь в возрасте 45 лет, выбрав в жены Изабеллу де Клер, богатую наследницу, причем моложе его на 30 лет. Несмотря на разницу в возрасте супруги успели произвести на свет девять детей. Нужно добавить, что в приведенных примерах речь идет лишь о тех детях, о которых что-либо известно. Те же, кто умер в раннем возрасте, практически не упоминаются в документах и хрониках.

Действительно, детская смертность была весьма высока. Около трети детей не доживало до пятилетнего возраста и по меньшей мере 10% умирали в течение месяца после рождения. В связи с этим детей крестили очень рано, чаще всего на следующий день после рождения. По этому случаю в приходской церкви совершалась церемония, ничем не отличавшаяся от сегодняшней. Обычай окунать обнаженного новорожденного в крестильную купель практически исчез в XII веке. Крещение производилось путем «обливания»: священник троекратно поливал головку новорожденного святой водой, осеняя его крестом и произнося: «Ego te baptize in nomina Patris et Filii et Spiritus sancti» («Крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа» (лат.).

Обыкновенно у новорожденного имелось несколько крестных отцов и матерей. Гражданской церемонии не существовало, а потому многочисленность восприемников считалась необходимой, чтобы лучше сохранить воспоминание о событии. Известно, что Филипп Август был крещен на следующий день после своего рождения, 22 августа 1165 года, парижским епископом Морисом де Сюлли (тем самым, кто в 1163 году решил реконструировать собор Парижской Богоматери), и что присутствовали три крестных отца и три крестные матери: Гуго, аббат Сен-Жермен-де-Пре, аббат Сен-Виктора, Эд, бывший настоятель Сен-Женевьев; его тетя Констанция, жена графа Тулузского, и две женщины-вдовы, жившие в Париже.

Переодизация средних веков

По традиционной периодизации Средними веками считается период, начиная с падения Западной Римской империи в 476 году до конца XV — начала XVI века. Разные исторические школы называют разные даты — кто-то считает, что Средневековье закончилось с открытием Америки, кто-то, что с началом Реформации, а кто-то и вовсе затягивает его до XVII века.

Что касается стран, то речь пойдет, конечно, о Европе. Во-первых, потому что нет смысла пытаться объять необъятное, во-вторых, потому что Средневековье в азиатских странах хронологически мало совпадает с европейским, а в-третьих, потому что европейское Средневековье — это не просто отрезок времени. Это еще и набор специфических особенностей религиозной, экономической, культурной и политической жизни. Это феодализм, система вассалитета, христианское мировоззрение, политическая власть Церкви, рыцарство, готика и т. д.

Англия, Франция, Италия, Германия, а также уже не существующие сейчас Бургундия и Фландрия — именно там европейское Средневековье расцвело во всей красе, достигло пика, а потом бурно завершилось Ренессансом.

Невероятно огромный срок, 476 — около 1500 года. Больше тысячи лет. За эту тысячу лет на карте Европы появлялись и исчезали государства, взлетали и угасали династии, бушевали войны, восстания и эпидемии. Ни одна империя не смогла просуществовать столько времени, разве что только Византия.

И естественно, средневековое общество, даже с учетом всех его специфических особенностей, характерных только для этого периода, все десять веков сильно менялось и развивалось. Поэтому Средневековье принято условно делить еще на три части:

1) Раннее Средневековье (476 г. — середина XI в.) — от падения Западной Римской империи до конца «эпохи Викингов». В это время еще сильно наследие античности, Европа очень малонаселенна и раздроблена. Это время варварских королевств и набегов викингов, но христианство постепенно набирает силу, складывается феодальная система, и только-только начинает зарождаться идеология рыцарства.

2) Высокое Средневековье (середина XI–XIII в.). Это то Средневековье, к которому мы привыкли. Феодализм, власть Церкви, рыцари. Население быстро растет, людям не хватает места, денег и еды, поэтому Европа активно воюет, учится и торгует — рыцари стремятся на Восток, в Крестовые походы, Марко Поло едет в Китай, купцы образовывают Ганзейский союз и торгуют с Русью, за XII–XIII века сделано больше изобретений, чем за предыдущую тысячу лет (в том числе появились компас, очки, бумага и т. д.).

3) Позднее Средневековье (XIV — начало XVI в.). Одновременно пик, вершина Средневековья и в то же время его кризис. В это время все достигает своего абсолюта: рыцари с ног до головы заковываются в броню и сшибают друг друга с коней на турнирах, короли и герцоги играют в рыцарей Круглого стола, дамские головные уборы стремятся вверх, как и шпили готических церквей, модники и модницы носят обувь с длинными носами и многометровые шлейфы. В какой-то степени Средневековье стало сдавать позиции под тяжестью населения — людей стало больше, чем при том уровне знаний можно было прокормить. Поэтому позднее Средневековье началось с Великого голода, продолжилось эпидемиями чумы, крестьянскими войнами, гражданскими войнами, Столетней войной и наконец рухнуло, уступив место набирающему силу Ренессансу, Реформации и Новому времени.

Дороги средневековой Франции

Сеть коммуникаций, обеспечивавшая связь между различными частями французского королевства, позволяла лишь очень медленное движение. Дело не в том, что дорог было мало: в конце XIII века Бомануар говорит о существовании, помимо «тропинок» (sentier) в три фута шириной и «дорожек» (voieres) шириной в восемь футов, еще трех категорий: «путей» (voies) в пятнадцать футов шириной, соединяющих между собой второстепенные населенные пункты, «дорог (chemins) шириной в тридцать два фута, проложенных между главными городами, и, наконец, „королевских трактов“ (chemins royales) в пятьдесят четыре фута шириной, по которым можно было передвигаться на дальние расстояния и которые часто повторяли очертания древних римских дорог.

Когда состояние дорог позволяло, товары перевозили на телегах; но нередко, особенно в горных местностях, пройти по тропе могли только вьючные животные. Кроме того, существовали и другие препятствия, замедлявшие передвижение. Можно назвать целый ряд. Мосты на больших реках были редкостью, из-за этого путешественникам приходилось пускаться в долгий обходной путь.

Было бы очень интересно найти возможность для уточнения средней скорости передвижений по дорогам Франции, это позволило бы представить себе истинные размеры Франции в XV в. Но те немногочисленные данные, какими мы располагаем, имеют отношение чаще всего к перемещениям или связям, носившим исключительный характер, и не могут послужить основой для общей оценки. Правители передавали письма или приказы с гонцами, которые, оседлав добрых коней, развивали удивительную скорость и могли за день проехать до восьмидесяти километров. Посланные из Авиньона папские гонцы добирались до Лиона за два дня, до Орлеана – за четыре, до Брюгге – за восемь. Но в среднем всадники, как правило, преодолевали за день меньше пятидесяти километров. Разумеется, повозки двигались еще медленнее. И потому водные пути, позволявшие перевозить намного более тяжелые грузы, играли куда более значительную роль в движении товаров, чем те, что шли по суше.

Почта в средние века

В средние века не существовало никакой единой организации, которая занималась бы доставкой почты: у правителей были собственные «верховые» (chevaucheurs), с которыми посылали письма; университеты старались обеспечить контакт на больших расстояниях, с тем чтобы дать преподавателям и студентам возможность сохранять связь с родными местами. Иногда крупные торговые дома устраивали для себя «почту»: Жак Кёр во времена своего наибольшего могущества располагал сетью курьеров, которые помогали ему поддерживать связь с многочисленными «филиалами».

Но все это – случаи исключительные; как правило, доставка писем носила случайный характер: частные лица, которым не по средствам было посылать гонцов, обращались к путешественникам, а чаще всего – к торговцам, с просьбой доставить письма по назначению. Такие «случайные» гонцы способствовали и распространению важных известий, которые при этом рисковали дойти в искаженном виде, что неизбежно при устной передаче или при наличии множества посредников. «Хроника» венецианца Морозини, показывает реакцию общественного мнения на события, связанные с Жанной д'Арк, кроме того, очень интересна и тем, что с точностью указывает дату, когда некоторые важные известия дошли до Брюгге, где у Морозини были корреспонденты, а затем до Венеции. В наиболее благоприятных случаях – в тех, когда новость из Франции, полученная в Брюгге, могла попасть в письмо, которое немедленно вслед за тем отправлялось, – передача новостей занимала примерно три недели (известие о высадке английских войск в Онфлере 22 сентября 1415г. было получено в Венеции 16 октября); но случалось и так, что вести шли куда дольше: информация о поражении французской армии при Вернее 17 августа 1424 г. дошла до Венеции лишь месяц спустя, 22 сентября. И при этом не следует забывать: несмотря на то что этап в Брюгге удлинял путь, оживленность торговых связей между Фландрией и большим итальянским портом позволяла передавать известия достаточно быстро. Между областями, расположенными ближе одна к другой, но в стороне от главных торговых путей, связь могла быть намного более замедленной.

Монах XII века о духовной дружбе

Элред Ривоский, монах-цистерцианец, настоятель аббатства в Англии XII века, писал о духовной дружбе, он описывал ее довольно необычно с точки зрения современного мужчины:

«Друг – это тот, кто возрыдает с тобой в горестях, возрадуется с тобой в довольстве, поможет тебе найти ответ в минуты сомнения; это тот, кого ты оковами любви прикуешь к потайному месту своей души, так что даже отсутствуя телесно он будет пребывать с тобой духовно, и тогда ты поведешь беседы с ним одним, и тем слаще будут эти беседы, коль скоро они сокрыты от других. И ты будешь беседовать с ним наедине, а когда мирской шум затихнет, во сне покоя, наедине с ним ты возляжешь в любовных объятиях, сольешься с ним в поцелуе единства, и сладость Святого Духа воспарит между вами; так ты сольешься с ним воедино, и ваши души смешаются в одну, и так двое станут единым целым».

Какими бы глубокими и страстными ни были чувства Элреда к своим друзьям, из его текстов видно, что у них не было физической связи. Скажем ли мы, что этот текст не пронизан эротикой? Если да, то должны ли мы точно также сказать, что аналогичная речь в отношениях между мужчиной и женщиной так же лишена эротики? Или мы скажем, что подобная речь всегда несет эротический подтекст, даже если автор этого не осознает? В таком случае мы будем встречать эротику по всей средневековой Европе.

Самый важный вывод, который мы можем сделать из подобных текстов, состоит в том, что в Средние века люди понимали границы между любовью и дружбой не так, как сейчас. Мы предполагаем, что наиболее сильные чувства мы должны испытывать к своим сексуальным партнерам, особенно к супругам – но средневековые люди так не считали. Как писал Дэвид Кларк, описывая древнеанглийскую литературу, мы должны «оставлять открытыми вопросы о том, где расходятся платоническая и чувственная любовь (если можно говорить о том, что они и в самом деле расходятся) и насколько пересекаются сексуальные и эмоциональные отношения».

Многие люди сегодня не смогут ответить на такие вопросы относительно своих отношений, и мы точно не можем с уверенностью на них ответить за тех людей, которые жили тысячу лет назад. Какие бы желания ни пронизывали подобный язык любви и дружбы, исторически бессмысленно клеймить средневековых людей, которые не признавали этих желаний, как жертв ложного сознания, неспособных признать свою собственную сексуальность. Намного полезнее использовать такие тексты, чтобы понять, как они подходили к вопросам дружбы, любви и секса.

Представления о том, что считать эротикой, а что ей не считать, у разных людей в Средневековье различались – и отличались от наших; то же верно и для взглядов на то, что считать естественным, а что нет. Этот вопрос по большей части поднимался в рамках христианства, но мусульманские и еврейские философы также заимствовали у Аристотеля представление о «природе» как о единой сущности, которой отдельные явления могут либо соответствовать, либо противоречить. В средневековых христианских текстах часто встречаются обороты вроде «грех против природы», который иногда используется как синоним слова «содомия». Персонификация природы в «Плаче природы» Алана Лилльского протестует против этого греха: «И многие иные юноши, по моей милости славной красой облеченные, но упоенные жаждою денег, заставляют свои Венерины молоты нести службу наковален».

Страница манускрипта E. D. Clarke 39 с сочинениями Платона. 895 год

На конец IX века приходится новое открытие античного наследия в византийской культуре. Вокруг патриарха Фотия сложился круг, в который входили его ученики: император Лев VI Мудрый, епископ Кесарийский Арефа и другие философы и ученые. Они копировали, изучали и комментировали труды древнегреческих авторов. Древнейший и наиболее авторитетный список сочинений Платона (он хранится под шифром E. D. Clarke 39 в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета) был создан именно в это время по заказу Арефы. Переписывание тетралогий было осуществлено по заказу Арефы Кесарийского за 21 золотую монету. Предполагается, что схолии (комментарии на полях) оставлены самим Арефой.

Среди текстов, которые интересовали эрудитов эпохи, прежде всего высокопоставленных церковных иерархов, были и языческие произведения. Арефа заказывал копии трудов Аристотеля, Элия Аристида, Евклида, Гомера, Лукиана и Марка Аврелия, а патриарх Фотий включал в свой «Мириобиблион» 

аннотации к эллинистическим романам, оценивая не их, казалось бы, антихристианское содержание, а стиль и манеру письма и при этом создавая новый терминологический аппарат литературной критики, отличный от того, который использовался античными грамматиками. Сам Лев VI создавал не только торжественные речи по церковным праздникам, которые лично произносил (нередко импровизируя) после служб, но также писал анакреонтическую поэзию на древнегреческий манер. А прозвище Мудрый связано с приписанным ему собранием стихотворных пророчеств о падении и отвоевании Константинополя, которые вспоминали еще в XVII веке на Руси, когда греки пытались склонить царя Алексея Михайловича к походу против Османской империи.

Эпоха Фотия и Льва VI Мудрого открывает период Македонского возрождения (названный по имени правящей династии) в Византии, которая также известна как эпоха энциклопедизма или первого византийского гуманизма.

Благоденствие Французского королевства

Когда в 1346 г. войска английского короля высадились в Нормандии, они, по словам Фруассара, увидели «страну, всем изобилующую и плодородную, амбары, ломившиеся от зерна, дома, полные всевозможных сокровищ, богатых горожан, возы и повозки, лошадей, свиней, овец, баранов и лучших в мире быков, которых выращивают в этих краях». Три четверти века спустя, накануне другого нашествия, герцог Эксетер объяснял британскому парламенту все выгоды, какие сулило Англии завоевание Франции, «страны плодородной, приятной, щедрой, где есть богатые и великолепные города, бесчисленные замки, более восьмидесяти обильно населенных провинций, более тысячи благоденствующих монастырей и девяносто тысяч церковных приходов».

То же впечатление богатой и плодородной страны создает и анонимный трактат середины XV в. «Спор герольда Франции с герольдом Англии», где каждый из собеседников старается убедить другого в превосходстве своего государства. Если герольд Франции и признает, что в некоторых областях – в особенности по «рудной» части – Англия может одержать верх, то он с гордостью подчеркивает превосходство Франции во всем, что производит земля: «У нас любое зерно в таком изобилии, что все наши соседи к нам за ним посылают, потому как земля Франции, слава Богу, очень плодородна, и у нас много вещей, которых у вас нет: в первую очередь – вино, лучший из всех напитков, существующих на свете; вино во множестве делают по всей Франции, вина разнообразные, крепкие, красные и белые, какие угодно, и их так много, что наши землепашцы совсем не пьют ячменного пива, а пьют только вино… Кроме того, у нас есть орехи и оливки, из которых делают масло, и миндаль, и смоквы, и красильные растения, и многие другие вещи, а их у вас нет совсем… Кроме того, у нас есть всевозможные чудесные плоды, и летних плодов так же много, как и зимних…».

В самом деле, именно в дарах земли, богатой от природы и хорошо возделанной сельским населением, чья плотность была очень высокой, и заключалось главное богатство Франции XV в. Ни одна область в стране не могла бы соперничать в промышленной деятельности с Северной Италией или Фландрией; города – за исключением Парижа – были небольшими и незначительными; «крупная торговля» по всей территории, находилась, по большей части, в руках иностранцев, в основном – итальянцев. Даже в городах люди наживали состояние главным образом благодаря доходам от земли, да и само городское население всегда включало в себя немалую долю крестьян, которые обрабатывали расположенную вне укрепленных городских стен и принадлежавшую им или взятую в аренду у городских владельцев землю.

К сожалению, повседневная жизнь деревень почти не оставила следов в литературных текстах или хрониках того времени. Летописцы, целиком поглощенные изложением рыцарских «подвигов», лишь изредка, вскользь и с презрением упоминают о «мужланах», и шаблонный портрет крестьянина, который мы можем найти у современных Орлеанской Деве писателей и моралистов, всегда складывается из одних и тех же черт: грубости, скупости, трусости. Что же касается архивных документов, которые дают нам крайне интересные сведения о юридическом положении землевладельцев и об эксплуатации земель, то о материальной жизни сельских жителей в них упоминается лишь между прочим.

Однако нельзя не вспомнить об искусстве миниатюристов: это дивное отражение времени иногда приводит нас и в деревню, а календари в часословах рассказывают о «трудах и месяцах» крестьянской жизни. Свидетельства, конечно, страдают неполнотой, поскольку из года в год повторяются всегда одни и те же мотивы: жатва, сбор винограда, сбор желудей – но сведения, приведенные в календарях, бесконечно ценны благодаря реализму подробностей.

Многие считают, что в Средние века о сексе говорили мало. Согласно распространенному сегодня мнению, верующие считают тему секса непристойной: из этого многие делают вывод о том, что в Средние века, когда влияние религии было невероятно сильным, что эту тему должны были замалчивать – однако это неверно. Не всегда можно легко понять, как именно следует интерпретировать слова средневековых людей, когда они говорили о сексе – но о нем говорили. Мишель Фуко, как известно, опроверг так называемую «репрессивную гипотезу», согласно которой в викторианском и иных обществах XIX века о сексе говорить было нельзя. На самом деле, говорит Фуко, буржуазная культура XIX века говорила о сексе беспрестанно, даже если все разговоры были сосредоточены вокруг того, почему те или иные сексуальные действия ужасны; секс обсуждали в рамках права, медицины, литературы и политики. То же самое верно и для Средневековой Европы.

Средневековые разговоры о сексе – это не только идеи религиозных или светских властей о том, как его подавить (хотя такие, конечно, тоже были). Секс обсуждали в повседневных разговорах едва ли не чаще, чем считается пристойным во многих кругах современного общества Северной Америки. Большая часть населения в Средние века жила за счет сельского хозяйства, и для них не было тайной, как именно размножаются животные. Многие жили в маленьких домах, где не было отдельных спален, так что дети в Средние века вполне могли знать о родителях то, что для современных детей скрыто за дверями спальни. Мы видим, что средневековые люди обсуждали секс открыто и были очевидно знакомы с тем, как он происходит.

В одной из французских фаблио, La damoiselle qui ne pooit oïr parler de foutre («Девица, которая не выносила слово “трахаться”»), дочь фермера не выносит, когда при ней говорят слово foutre («трахаться» – наиболее близкий эквивалент, поскольку, пусть текст обращен к аудитории аристократов и буржуа, слово foutre точно было вульгарным): она настолько нежная, что от одного этого слова ей становится плохо. Она и рабочий на ее ферме описывают разные части тела эвфемизмами: его пенис – это конь, ее вагина – это источник и так далее. В итоге она просит его «напоить его коня в ее источнике». Юмор истории основан на том, что, хотя она ханжески не хочет слышать и произносить связанные с сексом слова, сами действия никаких проблем у нее не вызывают. Однако это подразумевает, что женщина вряд ли покраснела бы от такого слова: в норме – любой, кто готов вступить в половой акт, без проблем был готов его назвать.

В средневековой Скандинавии, как следует из норвежских и исландских законов, за определенные оскорбления следовало изгнание из общества – иными словами, если преступник оставался на территории Исландии, любой мог безнаказанно его убить. Назвать мужчину самкой какого-либо животного – что связано с обвинением в пассивном гомосексуальном поведении – было одним из таких оскорблений. В исландских сагах, написанных в XIII веке, но повествующих о событиях IX–XI веков, можно найти несколько примеров таких оскорблений. Эти слова чудовищны и влекут за собой жестокую месть не потому, что они оскорбительны сами по себе, но поскольку они бросают тень на маскулинность того человека, к которому они обращены. Дело не в том, что человек, который их произнес, говорил слишком прямо: проблема не в отсутствии эвфемизмов. Конкретные слова были вне закона не потому, что они сами по себе неприличны, а из-за стоящих за ними идей – идей, которые не стали бы более приемлемыми, если бы человек выражался завуалированно.

Повседневная жизнь французской деревне благодаря показаниям на оправдательном процессе Жанны д'Арк

Свидетельские показания приобщают нас к повседневной жизни деревни, и не только тогда, когда показывают нам Жанну, которая помогает отцу в полевых работах, пасет скот или сидит за прялкой рядом с матерью; там же упоминается и о праздниках, на которые по определенным датам собираются все жители деревни вместе с местным сеньором и его семьей, устраивая обеды на траве и танцы на лужайке. «Когда в замке происходили радостные события, местные сеньоры и их дамы отправлялись развлекаться в „Шалаши Дам“. В Лотарево воскресенье, которое мы называем также родниковым воскресеньем, и в некоторые другие дни теплого времени года господа приводили с собой простых парней и девушек. В это воскресенье по обычаю вся деревенская молодежь, парни и девушки, отправлялась к „Дереву Дам“, и там устраивались игры и танцы. Жаннетта приходила играть и плясать вместе с нами; как и все мы, она приносила с собой хлебец, а потом отправлялась пить из родника, вокруг которого росла смородина. Еще и сегодня люди приходят к „Дереву Дам“, и все осталось по-прежнему, и хлебцы, и игры, и танцы».

Лучшие исторические, краеведческие и культурологические каналы на просторах Telegram! — Древность и современность, война и мир, буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться!

Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».
Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!

Королевские покои в средние века

К XII веку большинство европейских королевских замков состояли из трех основных частей: молельни, зала и комнаты, где спал правитель. В Британии доступ в королевские палаты контролировал главный камергер, находившийся при монархе постоянно. Поскольку королевскую особу бдительно охраняли, спальня была самым безопасным местом, в том числе и для хранения ценностей, а впоследствии и государственной казны. Годы шли, при спальне возникла гардеробная — место для хранения одежды и умывания при наличии проточной воды, а при ней и уборная — каморка с емкостью, которая регулярно опорожнялась.

К царствованию Генриха III (1216–1272) главный королевский дворец Англии в лондонском Вестминстере обзавелся расписной палатой, служившей одно­временно и местом для аудиенций, и спальней. Комната длиной в 24 метра, шириной в 7,9 метра и высотой 9,4 метра была расписана великолепными фресками, изображающими антагонистичные пары добродетелей и пороков, а также защитников и покровителей, таких как царь Соломон, призванных оберегать сон государя. К сожалению, эта замечательная комната, примыкавшая к сохранившемуся по сей день большому залу, сгорела в 1834 году, но до нас дошли ее детальные описания. Расточительные траты Генриха на собственные покои и покои королевы вызвали волнения среди подданных, уставших от чрезмерных налогов. Его преемник, король Эдуард I (1272–1307), приказал застеклить окна своей спальни в лондонском Тауэре, чтобы уменьшить сквозняки. К этому времени королевские кровати были уже довольно удобны. Поэт Джеффри Чосер в возрасте 24 лет служил камерди­нером в королевских покоях. Наряду с прочими обязанностями он должен был взбивать постель Его Величества Эдуарда III и следить, чтобы было много мягких подушек и нежного постельного белья: государь не должен был страдать от неудобства. Чосер и в дальнейшем не растерял королевской милости. Когда его репутация поэта упрочилась, а значит, и обязанностей прибавилось, король в 1374 году назначил ему жалованье в виде ежедневного галлона вина.

Крестовый поход бедняков

Первым был поход простолюдинов под руководством французского рыцаря Готье Неимущего и народного проповедника Петра Отшельника. За этой кампанией прокатились еще несколько волн миграций, которые стали прелюдией к крестоносному движению, — походы под руководством священника Готшалка, рыцаря Эмихо фон Лейнингена и др. Эти экспедиции были плохо подготовлены и организованы. Вопреки указанию папы, толпы простолюдинов во главе с рыцарем Готье и монахом Петром из Амьена отправились в путь уже весной 1096 г., еще до хорошего урожая, когда и Византия еще не успела подготовиться к встрече с крестоносцами. Переходя через Балканы, следуя хорошо знакомым путем, еще ранее проложенным паломниками, участники народного похода чинили бесчинства и рыскали в поисках еды. Они наводили ужас на окрестное население, а в Земуне и Белграде вступили в вооруженный конфликт с местными жителями, который закончился кровопролитием христиан. В начале августа 1096 г. остатки отрядов бедноты прибыли в Константинополь, где они продолжали смело творить безобразия вплоть до срывания крыш дворцов, и во избежание дальнейших эксцессов император Алексей I поспешил переправить крестоносцев через Босфор в созданный для них лагерь. Но они, не послушав своих вождей, отправились к Никее и, осажденные в захваченной ими крепости Ксеригордон, были перебиты турками. Такова канва событий Первого «народного крестового похода». Что же заставило тысячи людей решиться на столь необдуманную экспедицию?

Участники похода простолюдинов были захвачены идеей конца света. Их вдохновляла уверенность в том, что они живут накануне Страшного суда, и до этого момента все неверные должны быть либо обращены в христианство, либо умерщвлены. И потому их поход сопровождался серией еврейских погромов, волна которых прокатилась по рейнским городам — Шпейеру, Майнцу, Кельну, Ксантену, а затем Мецу и Регенсбургу. Эти первые крестоносцы пытались насильственным путем обратить евреев в христианство, и они убивали не желавших креститься, полагая, что таким образом приближают Апокалипсис. Возможно, что, например, возглавивший один из отрядов Эмихо фон Лейнинген, отправившийся на войну вслед за Петром Отшельником и Готье Неимущим, чудовищно жестокий на расправу с евреями, руководствовался подобными эсхатологическими представлениями — ему было видение о том, что именно он станет «императором последних дней» и что сам Иисус возложит ему корону на голову. Крестоносцы действовали вопреки каноническому праву, строго запрещавшему насильственное крещение. Местные епископы пытались защищать евреев, пряча их в своих дворцах или соседних деревнях, но им не удавалось остановить разъяренную толпу. Многие участники похода простолюдинов считали евреев врагами Церкви, полагая, что на Востоке нужно бороться против турок, а внутри христианского мира — против евреев, которые распяли Христа. Именно так они и понимали цель крестового похода — отомстить иудеям, очистить путь к Иерусалиму. Эти темные бедняки не понимали, почему, если их призывали идти в далекие земли воевать против неверных, не нужно преследовать евреев. Если они должны были мстить за оскорбление Христа, у которого четыре с половиной века назад отняли его владения, почему бы, — размышляли они, — не отмстить за казнь Иисуса — оскорбление, которое нанесено ему лично. Они вспоминали не только о мусульманском завоевании Палестины в VII в., но и о том, что происходило 1000 лет назад. В идее крестового похода, как она интерпретировалась простолюдинами, своеобразно сочетались эсхатологические представления, с одной стороны, и жажда мести — с другой.

Книга часов /Часослов. Нидерланды. XV век. Ms. Codex 738, fol. 127r. Библиотека редких книг и рукописей Университета Пенсильвании, Филадельфия

Пасть ада: вновь прибывшие пациенты, – в основном, кажется, женщины – у входа ожидают своего оформления в заведение. Сцена разместилась в инициале на странице Книги часов (Часослова) из Нидерландов XV века.

Людовик IX. Миниатюра из манускрипта «Жизнь и чудеса Людовика Святого». 1330–1350 годы

В средние века кровати занимали важное место среди прочих предметов обстановки королевских дворцов и иных крупных резиденций. Лучшие из них были богато украшены. Королевские особы спали на тонких шелковых простынях, расшитых геральдическими знаками и другими символическими мотивами. Домашние описи, а также завещания свидетельствуют о том, что кровати числились среди самых ценных личных вещей. Кажется неизбежным, что кровать стала символом власти монарха, сценой королевской драмы, местом, где правитель принимал судьбоносные решения, — это было поистине государственное ложе.

Французские короли поддерживали давнюю традицию осуществлять право­судие в постели. В юридической книге времен царствования Людовика IX (1214–1270), также известного как Святой Людовик, говорится, что королевская кровать всегда должна быть там, где монарх вершит свой суд. Спустя почти пять столетий французский писатель и врач XVII века Бернар Ле Бовье де Фонтенель саркастически заметил: «Ложе правосудия — это место, где справедливость спит». В его дни королевская кровать стояла на возвышении с семью ступенями. Когда король сидел или лежал на кровати, высшие чиновники стояли, а низшие должны были преклонить колени. Иерархия вокруг монархии всегда была наглядна.

Королевское ложе часто защищала балюстрада, к которой обычные люди не могли подойти. Рядом всегда находился специально назначенный охранник. Аура божественности окружала королевское ложе и монархию в целом. Собак держали в отдалении — за исключением королевских питомцев, многие из которых были обучены согревать ноги монарха.

Небольшие раскладные кровати были обычным делом в королевских спальнях, поскольку монарх никогда не спал в одиночестве. Рядом с ним всегда нахо­дился камердинер, с королевой — фрейлина знатного происхождения. Именно для них и предназначались эти небольшие кровати. Высокородные придворные присутствовали здесь днем и ночью. Скромная раскладная кровать могла дать приют лицам высокого ранга. Остальные придворные спали на коврах или соломенных тюфяках на полу. Раскладные кровати были на колесиках, чтобы днем их можно было отодвинуть в сторону или даже под королевскую кровать. Настоящая королевская кровать часто была такого размера, что король, возможно, в качестве жеста благосклонности и совершенно платонически мог разделить ее с другой важной для него персоной, не испытывая при этом неудобств.

Искусно  украшенные кровати играли важнейшую роль в ритуалах королевских бракосочетаний. Первая брачная ночь жениха и невесты, собственно консу­мация, была официальной церемонией, после которой брак считался состояв­шимся. Спальная комната становилась публичным местом, где многочис­ленные пьяные гости могли воочию засвидетельствовать новый союз. Если молодожены по каким-то причинам не ложились в кровать и не совершали половой акт, союз мог быть признан недействительным. Сама кровать искусно украшалась по этому случаю и иногда представляла собой обширную плат­форму. Так, свадебное ложе, построенное в 1430 году для Филиппа Доброго Бургундского и Изабеллы Португальской, занесено в Книгу рекордов Гиннесса как самая большая брачная постель: 5,79 метра в длину и 3,8 метра в ширину.

В Византии гонки на колесницах, которые проходили на ипподроме, привлекали огромные толпы болельщиков двух главных команд: «зеленых» и «синих». Успешные колесничие становились знаменитостями: в их честь слагали стихи, их скульптурные изображения устанавливали в общественных местах наряду со статуями императора. Драки между болельщиками двух соперничающих команд были обычным делом, но однажды «синие» и «зеленые» объединились, и это всерьез напугало власти. В 498 году несколько болельщиков были арестованы за бросание камней. Толпа их товарищей обратилась к императору, престарелому Анастасию (правил в 491–518 гг.), с требованием освободить заключенных, но получила твердый отказ. Больше того: против непокорных был отправлен отряд солдат. Это послужило сигналом к общему возмущению на ипподроме, где как раз перед гонками собралось много народа. Толпа начала забрасывать камнями царскую ложу, где император уже занял свое место, чтобы присутствовать на состязании. Один большой камень, брошенный из толпы чернокожим болельщиком, едва не попал в Анастасия, и императорские телохранители бросились на преступника и изрубили его мечами в куски. К этому моменту выходы с ипподрома были уже закрыты, и толпа подожгла главные ворота. В результате и сам ипподром, и местность вокруг него сильно пострадали. В конце концов нескольких главных злоумышленников поймали и подвергли наказанию и порядок был восстановлен, но произошедшее еще раз продемонстрировало, как быстро перенаселенный город может превратиться в арену боев.

Домашний алтарь. Около 1490 года

Небольшой (всего 33,5 × 30,2 × 7,5 см) домашний алтарь, созданный в Швабии в конце XV века. В центре — статуэтка святой Анны, которая держит на руках дочь Марию и ее сына Иисуса. На створках внутри написаны фигуры святых Екатерины и Вар­вары, а снаружи — святых Урсулы и Доротеи. У ног святой Анны на коленях стоят заказчики — дама и мужчина, одетый в покаянное облачение (возможно, он был членом какого-то братства, посвященного святой Анне).