Согласно хронистам, рассказавшим о проповеди Урбана II на Клермонском соборе, папа в своей речи обращался преимущественно к военной аристократии. Пожалуй, только в записи Фульхерия Шартрского в речи папы звучат слова, позволяющие предположить, что понтифик имел в виду и более широкую аудиторию: «Призываю вас обязать всех франков, пеших и рыцарей, богатых и бедных, поспешить помочь почитателям Христа и изгнать из подчиненных Христу регионов нечестивую расу». Как бы то ни было, хорошо известно, что простой народ не менее горячо, чем рыцари, откликнулся на призыв отправиться в Святую Землю. Причем пуститься в путь были готовы не только жители Франции или Центральной Италии, но и Германии, находившейся в это время под интердиктом папы (события, происходили в разгар борьбы за инвеституру). Похоже, стимулом для простолюдинов была не только и не столько проповедь папы, сколько другие обстоятельства, на которые прозрачно намекает один немецкий хронист: «…иные признавались, что были призваны к Земле Обетованной какими-то недавно появившимися пророками либо знаками небесными и откровениями; другие были побуждаемы к таким обетам всякими неудобствами жизни». Каждое из указанных здесь обстоятельств может быть проиллюстрировано фактами.

Действительно, многие средневековые историки говорят о том, что как только слухи о Клермонском соборе достигли ушей христиан, так везде, во всех краях появились говорящие на разных языках люди, которые провозглашали себя апостолами и проповедниками Христовыми и обещали сражаться за Христа против врагов Креста. К таким народным проповедникам принадлежал, например, французский монах Петр из Амьена воплощавший ожидания простых мирян от крестового похода. Своими речами Отшельник (таким было его прозвище) увлекал всех: епископов, аббатов, клириков, монахов, знать и — главное — весь народ, причем как добрых мирян, так и злодеев — убийц, воров, клятвопреступников, разбойников, которые не преминули примкнуть к его свите. Петр Амьенский проповедовал во всех замках и городах Германии и Франции, возбуждая верующих, сбегавшихся на его проповеди и заваливавших его дарами, которыми он щедро делился с народом. Обладая изумительным даром красноречия, он мог повести за собой толпы людей. Его принимали за святого, люди вырывали клочья из шерсти осла, на котором он передвигался, и благоговейно хранили их как реликвии. Видимо, проповедь Петра из Амьена отвечала представлениям простонародья о чуде. Благодаря ему появилась и новая народная версия о событиях, положивших начало крестовому походу: будто бы Петр Отшельник совершил паломничество в Иерусалим и стал свидетелем того, как неверные глумятся над христианскими святынями, устраивают в церквах стойла для скота, притесняют христиан и обдирают святых паломников. Якобы через Петра патриарх Иерусалима, с которым монах вел долгие беседы. передал западным христианам просьбу о помощи, а в церкви Гроба Господня народному проповеднику было видение: сам Христос вручил ему божественного происхождения письма, скрепленные печатью Честного Креста, и просил, чтобы Петр рассказал о бесчинствах язычников и побудил христиан отправиться в Иерусалим с целью очистить оскверненные святыни. Посетив Святую Землю, Петр Отшельник встретился с папой в Риме, показав ему письма и рассказав о бесчинствах неверных в Святой Земле. Будто бы только тогда под впечатлением рассказанного папа созвал собор и объявил о крестовом походе, а Петр подхватил его инициативу и начал проповедовать мирянам.

Охота, турниры — вот основные занятия сеньора, когда ему не надо участвовать в войне и когда он не творит собственный суд.

Охота — это не просто спортивные состязания, повод размяться, игра на ловкость: это полезное дело. Это дело нужное. Мясо, которым питались в замках, было обычно мясом не домашнего скота, а дичи — крупной, мелкой или пернатой. Ее добыча составляла задачу господ: ведь бюргерам и крестьянам не полагалось охотиться, а браконьерство жестоко каралось. Поэтому составной частью воспитания любого молодого дворянина было обучение искусству обращаться с соколом, управлять собачьими сворами, преследовать добычу на равнине и в лесу, спускать ловчую птицу на куропатку, утку или цаплю, а также травить косулю, оленя или кабана; один из излюбленных сюжетных ходов в романах тех времен — неизвестный юноша обнаруживает свое благородное происхождение не чем иным, как умением разделать тушу убитого животного.

Охота с птицей была охотой элегантной, в которой иногда принимали участие дамы; и на миниатюрах, и в текстах авторы охотно изображали красивых всадников на породистых лошадях, в праздничной одежде, скачущих галопом с ястребами на перчатках. Охота на хищного или красного зверя была делом несколько более грубым и требовала использования более сложного снаряжения.

Дорогие подписчики, на нашем канале вышел новый видеоролик. Всех приглашаю к просмотру, надеюсь вам понравится!

https://youtu.be/-QXEqq0L278?si=3qnJoEXcAdWVpjFl

В период позднего Средневековья у церкви возникло множество трудностей: в обществе господствовали антиклерикальные настроения, необходимость платить десятину раздражала людей, и в народе были широко распространены рассказы о жадных похотливых священниках. В некоторых частях Европы возникли антицерковные ереси вроде английских лоллардов, тогда как в других регионах появились мистики и движения вроде Братства общей жизни, которые не утверждали ничего возмутительного, но все же не особо вписывались в церковную иерархию. Церковь в то время чаще управлялась администраторами и юристами, а не богословами и духовными авторитетами – и, как следствие, целомудрие священников больше не вызывало такого уважения, как раньше.

Положение мирян в религиозной системе становилось все более и более значимым; все больше трудов начали писать на местных языках для простых людей – и чем больше менялась аудитория таких текстов и отношение к клирикам в целом, тем больше в религиозных трудах ценился брак. Семью стали рассматривать и ценить как микрокосм божественного порядка. Все больше людей, состоявших в браке, стали почитаться как святые; стали более распространенными exempla о добродетельных супругах. Эти положительные сдвиги в отношении к браку и семье часто связывают с протестантской Реформацией, но на самом деле их корни уходят в позднее Средневековье.

Хотя деторождение стояло в центре средневековых представлений о браке, нельзя было ограничивать всю сексуальность супругов только им. Некоторые браки были бездетными; некоторые супружеские пары уже вышли из возраста деторождения. Чтобы признать такие союзы действительными, для брака нужно было какое-то иное оправдание. Богословы обычно следовали формулировке Аврелия Августина о трех благах брака, которыми являлись proles, fides, sacramentum, или «потомство, верность и таинство».

Брак был благом, поскольку он способствовал любви и верности между супругами, а также поскольку он позволял им участвовать в одном из церковных таинств. К XII веку, когда было определено понятие о таинстве брака, стало считаться, что сам Христос установил это таинство своим присутствием на брачном пиру в Кане Галилейской. Однако, хотя любовь наряду с другими благами была целью брака, слишком сильная любовь могла привести к избыточному, порочному удовольствию. Каноник «Грациан» (сейчас известно, что приписываемый ему текст на самом деле составлялся в несколько этапов и, скорее всего, разными людьми) считал блудниками тех людей, которые женились ради сексуального удовольствия – хотя он же утверждал, что некоторые могут вступать в брак, чтобы избежать искушения.

В XII веке разгорелись ожесточенная полемика о том, что делало христианский брак действительным, и два величайших средневековых мыслителя заняли в этом споре противоположные позиции. В одном из текстов канонического права, который приписывают «Грациану», было указано, что брак не считается завершенным и имеющим юридическую силу, если он не был консумирован. Некоторые возражали, что в рамках такой логики Дева Мария юридически не состояла в браке с Иосифом, так как их брак не был консумирован (как верили средневековые богословы, утверждая, что братья Иисуса, о которых говорилось в Библии, на самом деле были его двоюродными братьями). На это возражение автор текста возражал, что брак Девы Марии и Иосифа и в самом деле не был полноценным браком. В подтверждение он цитировал, как Христос, умирая, поручил Марию апостолу Иоанну: если бы ее брак был действительным, ее бы утешал муж. Богослов Петр Ломбардский, автор «Сентенций», которые стали главной богословской книгой в средневековых университетах, утверждал, что брак заключается в момент произнесения согласия, а не консумации. Именно это мнение, которое разделяли и многие другие авторы, одержало верх; следовательно, брак Марии и Иосифа, пусть и не был консумирован, был идеальным браком – и, как утверждал живший в XIV веке Жан Жерсон, Иосиф не утешал Марию во время распятия Христа по той простой причине, что был уже мертв.

В 1197 г. папа Целестин III наложил на королевство Францию интердикт, в 1200 г. папа Иннокентий III возобновил его. Сохранился текст этого приговора. Достаточно прочесть его и отметить все церковные акты, отправление которых он приостанавливал, чтобы получить представление о том, что являлось в глазах верующих основными функциями церкви: всегда открытый доступ в церковь, где постоянно поддерживают горение лампад, повседневные и праздничные службы, месса и проповедь, чтение канонических часов, крещение детей, очищение матерей после родов, соборование больных, благословение паломников, исповедание кающихся, причащение, раздача святой воды.

Один автор второй половины XII в., писавший около 1175 г., резко отзывается о неотесанности клириков, об их застольных излишествах, об их прелюбодеяниях, о том, как они используют на содержание своих любовниц и детей «наследие Христа» и плату за мессы, которую взимают, а месс при этом не служат. Он бранит и корыстную снисходительность архидьяконов и деканов, которые за несколько добрых трапез или за монету в пять су, сунутую в руку, прощают священника, обвиненного в сожительстве, цинично заявляя, что он по крайней мере не содомит, раз у него есть женщина. Он не менее строг, хоть напрямую этого не выражает, к епископам, напоминая об их обязанностях — казалось бы, само собой разумеющихся: творить суд бесплатно, проповедовать без фиглярства, рассчитанного на то, чтобы насмешить «глупый люд», раздавать милостыню во времена больших бедствий, неурожая или войны, никого не бить, не покровительствовать своим родичам в слишком вызывающей форме.

Но этот автор, сам будучи епископом и, стало быть, зная предмет, о котором судит, окормлял Реннскую епархию — местность, о которой, не желая никого обидеть, можно сказать, что особо изысканной культурой она не отличалась; сам же он, судя по его книге, похоже, питал пристрастие к грубой образности и едким выражениям, поставив их на службу своему резкому и язвительному нраву и тем самым усугубляя эти качества.

Другой автор полтора века спустя высказывался о белом духовенстве с еще большей строгостью. Он не колеблясь говорит, что прелаты и в самые трудные времена бесстыдно претендуют на право иметь хороший стол и даже не думают скрывать, в какой роскоши живут, что деканы и получающие пребенду каноники, богато одетые, более не думают о раздаче подаяния, что кюре и капелланы — которых набирают, потому что их не хватает, где попало, даже среди невежд — слишком часто не умеют себя вести, за деньги служат мессу за мессой, а потом идут пьянствовать в таверну; а уж об их нравах и о том, что к себе в дом они вместо слуг берут женщин, и говорить нечего.

Но автор — аббат, честный аббат. Он, желая направить церковь на добрый путь, склонен оплакивать зло, которое желал бы исправить, и, возможно, отчасти забывает о том добре, которое творят, не говоря о нем.

Кого средневековые люди считали стариками?

В Средние века не только понимали, что люди проходят в жизни какие-то стадии взросления и старения, но и очень интересовались этим вопросом. Поэтому существовало несколько систем разделения человеческой жизни на возрастные периоды, придуманные очень образованными и уважаемыми учеными. Причем они, в свою очередь, опирались не только на современность, но и на античные исследования: на три стадии жизнь делил еще великий Аристотель, на семь — менее известный широкой публике (потому что в отличие от Аристотеля не был воспитателем Александра Македонского), но не менее гениальный Птолемей, который любим современными астрологами, поскольку считал, что за каждую стадию человеческой жизни отвечает определенное небесное тело. Были и чисто философские системы, например идея о четырех стадиях, соответствующих временам года, популярная, между прочим, и по сей день — ведь юность по-прежнему сравнивается с весной, а переход от зрелости к пожилому возрасту — с осенью.

По теории небесных тел, от рождения до четырехлетнего возраста в человеке доминирует Луна, затем, от 4 до 14 лет на него воздействует Меркурий, который уступает место Венере, доминирующей в жизни человека до 24 лет. От 24 до 34 лет жизнь человека находится в зените и управляется Солнцем. Затем приходит черед Марса, который длится до 46 лет, и от 46 до 58–60 лет на человека воздействует Юпитер. После 60 лет начинается закат, и в жизни человека доминирует Сатурн, до самого конца.

Бернар де Гордон из Монпелье в 1308 году делит жизнь человека на три стадии. Первая длится от 0 до 14 лет (детство), 14–35 (молодой возраст), 35–? (просто возраст). В другой своей работе он обозначает верхним пределом человеческой жизни 60 лет. То есть в его понимании, у человека сразу после 60 начинается возраст «столько не живут». Данте в своем «Пире» делит жизнь совершенно по другому: 0–25 (подростковый возраст), 25–45 (взросление), 45–70 (старение), 70–? (старость). Филипп де Новара, XIII век, предлагает следующее деление (не являясь, впрочем, медиком, но крестоносцем, поэтом, писателем и консервативным философом): 0–20 (юность), 20–40 (возраст расцвета), 40–60 (возраст созерцания), 60–80 (старость).

Что касается вариаций в рамках жизненных стадий женщин, то Винсент из Бове упоминает вскользь, что молодость женщины заканчивается после 50 лет, когда она теряет способность к деторождению. Кстати сказать, это приблизительно на 5 лет больше, чем средний идентичный период в наши дни. Остальные ученые, очевидно, предполагали, что и женщины, и мужчины проходят стадии жизни одинаково…

Что касается указов и декретов королей, то здесь имеется масса примеров, что старыми считались люди от 60 до 70 лет и старше. Список доказательств, в общем-то, просто огромен. Здесь и указ Филиппа Пятого Французского от 1319 года, разрешающий лицам старше 60 лет платить налог местному сенешалю, а не ехать ко двору короля, и указ Филиппа Шестого Французского от 1341 года о пенсиях, сохраняемых для старых служак старше 60-ти, и распоряжение Педро Жестокого от 1351 года об обязательных работах для всех, от 12 до 60, и распоряжение Эдуарда Второго Английского о военной подготовке всех мужчин от 15 до 60, и пенсия солдатам старше 60 лет Генриха Седьмого Английского, и много чего еще. Во многих регионах Европы (например, Кастилия и Леон) пенсионный возраст для служащих наступал и вовсе в 70 лет.

Есть, например, Закон о рабочей силе от 1351 года, обозначающий «пенсионным» возрастом 60 лет, после чего работник больше не был ничего никому обязан. Не верьте в «здоровый труд на свежем воздухе»! В современной Европе, снимающей с пенсионеров высокий налог, попытка поднять возраст выхода на пенсию до 67 лет вызвала бурю протестов потому, что средняя продолжительность жизни у разнорабочих и вообще людей физического труда — всего 68 лет. В 2014 году. Так что вполне вероятно, что и в Средние века люди не слишком заживались после достижения заветного рубежа. Это было бы в интересах экономики короны.

Ярмарки в средние века

Ярмарка — дело серьезное: именно там обсуждаются крупные коммерческие дела, но там же находят возможность извлечь доход и всевозможные мелкие торговцы. Однако дела на ярмарке соседствуют с развлечениями: ярмарка — это еще и праздник.

Существовали ярмарки малого и среднего значения, проводившиеся часто и почти повсеместно. Во всех городках имелись площади, обсаженные деревьями, куда каждую неделю или каждый месяц и ежегодно — в день святого покровителя населенного пункта — стекался торговый люд из соседних городков, деревень и хуторов. Но были и большие ярмарки, более редкие. Туда приезжали издалека, и они приводили в движение весь торговый люд на обширных территориях.

Одной из самых знаменитых среди этих больших ярмарок в парижском регионе была ярмарка в Ланди. Она проводилась в июне, целых две недели, между Парижем и Сен-Дени — вдоль дороги, соединяющей эти два населенных пункта. Эта дорога была одной из главных артерий, по которым циркулировала кровь, питающая большой город. Даже в обычное время здесь непрерывно двигались самые разные торговцы, крупные и мелкие. В мертвый сезон об этом можно было догадаться уже по виду стоящих вдоль нее домов, трактиров, постоялых дворов, таверн, складов и хранилищ.

Ярмарка проводилась на территории и в пользу аббатства Сен-Дени, которое собирало пошлину за нее. 1 мая несколько парижских бюргеров, представляющих все парижское купечество, отправлялись на место; там они встречались с прево Сен-Дени. Если тот не являлся на встречу, они доходили до самого аббатства, чтобы найти аббата, в его отсутствие — приора, а в отсутствие последнего — причетника. Прево, аббату, приору или причетнику поручалось распределение торговых мест. Если они этого не делали, бюргеры сами заботились о распределении, и купцы получали возможность занять отведенные им места.

Наступает день открытия. Торжественная процессия, выйдя из собора Парижской Богоматери, направляется на широкую ярмарочную площадь: начинается церемония открытия, в ходе которой епископ благословляет купеческие массы. Во время ярмарки торговля на самом Центральном рынке, то есть массовая розничная торговля, приостанавливается; похоже, одни только суконщики, могущественный цех, порой пренебрегают этим правилом, продолжая даже во время ярмарки торговать в Париже «в открытое окно». Сюда приезжают из Шампани, из Фландрии, из Нормандии, из Орлеанской и Осерской областей и из других мест. Здесь представлены все товары. Здесь можно найти всех купцов, торгующих пищевыми продуктами, твердыми или жидкими; всех, кто продает одежду, от роскошного сукна и тонкого белья до поскони и тиртена; всех, кто торгует кожами и шкурами, сафьяновыми изделиями, шорников, седельщиков, кожевников, торговцев лайкой, сапожников, пергаментщиков; всех, кто продает орудия труда, косы, серпы, топоры, колуны, буравы; всех торговцев мебелью; всех, кто продает мясной скот, дойных и вьючных животных; короче, всех, кто живет коммерцией, от богатых ломбардских банкиров и от ювелиров до бедных галантерейщиков, торгующих вразнос разношерстным товаром.

Среди бесконечных лотков, палаток, переносных лавок с соответствующими вывесками, стоят и расхаживают многочисленные покупатели и гуляющие.

С конца XII в. правоведение занимает все больше места и в учебе, и в жизни. Возрождается обучение юристов по древнеримскому образцу. С XIII в. оно привлекает в университет массу студентов и практически становится основой всего судебного механизма, который быстро засоряют бесчисленные трудности процедуры. Те, кто нашел себе место в этой новой и уже сложной машине, быстро приобрели отвратительную репутацию.

В самой школе студентов-правоведов считали самыми ленивыми и жадными из всех, кто ее посещает: так судили очевидцы. Конечно, говорил один моралист, наука «легистов» — прекрасная наука: она учит управлять людьми. Но что делают из нее те, кто ее преподает, и те, кто ее применяет? Что за болтовня на юридическом факультете, сколько пустых слов! А посмотрите на тех, кто приезжает из Болоньи, столицы юридического образования, куда они ездили совершенствоваться: они трещат, как скворец в клетке, не думая, что говорят, лишь бы это было им выгодно. Веком позже другой очевидец создаст живописную, но малоутешительную картину, описывая верховные суды и «великие дни», или заседания, Парижского парламента. На них идут толпой; говорят здесь так, как возможно это делать среди гомона людей, пришедших сюда кто из любопытства, кто от нечего делать, кто затем, чтобы интриговать и заискивать перед людьми с положением, иные — чтобы судиться, а большинство — чтобы выручить денег. Но беда тому, кто судится, если у него нет полной и сговорчивой мошны: защищай он хоть Священное писание с Евангелием, его все равно пригвоздят к позорному столбу, едва противная сторона подкупит судей.

В Лотарингии, где свирепствовало крючкотворство и процветали плутни в судопроизводстве, законники, в числе прочих дьявольских изобретений, додумались вызывать противников своих клиентов в суд в места с двусмысленными названиями, чтобы иметь возможность их осудить в одном месте в связи с неявкой, тогда как те приходили в другое. Но подобных приемов хватало и в других провинциях. Вот горькая и гневная жалоба на адвокатов, прокуроров и нотариев, написанная человеком, не имевшим причин хвалить их.

Вызвать человека в суд, — заявляет эта жертва юстиции, — все равно что избить его. Тебя отправят судиться в Реймс, судиться в Рим и велят рассылать за свой счет во все епархии письма и копии, вызовы в суд и прошения. Нет столь малого дела, чтобы эти люди не сумели превратить его в большое, будь то оскорбление или злословие, просрочка платежа или наследство, расторжение брака или неоплаченный счет, ссора или драка. Тот, кто решается судиться, быстро разоряется; когда же ты предстаешь перед судом, как бы бедно ты ни выглядел, судейские сумеют обобрать тебя — лишь бы у тебя был хоть один денье, чтобы его выманить.

Женщины за производством пасты, манускрипт из Tacuinum Sanitatis, 1370-1400 года.

Простолюдины во время Первого крестового похода

Простые люди были охвачены жаждой спасения, не меньше, чем рыцари и знать. Присоединяясь к крестовому походу, они, привлеченные обещанием папы отпустить грехи, стремились как можно быстрее попасть в рай. Именно они, по словам Гвиберта Ножанского, «подковав волов вместо лошадей и запрягая их в двухколесные повозки, на которые они грузили свой скудный скарб и малолетних детей», отправлялись в путь, а их чада, завидев замок или город, с живостью спрашивали: «Не Иерусалим ли это?».

Обычные миряне жаждали увидеть святой город, где, как считалось в Средние века, в конце времен в долине Иосафата состоится Страшный суд, и сбудется предсказанное в Апокалипсисе пророчество о нисхождении небесного Иерусалима на земной город (Отк. 21:1–2). Охваченные милленаристскими настроениями, они были готовы ожидать пришествия Господа, которое, согласно средневековым представлениям, наступит, когда будут «отмерены времена и народы» и иноверцы будут обращены в христианство. Изумленные современники событий рассказывали, как через земли христианской Европы толпами шли крестьяне и бедняки, «как будто неслыханная глупость овладела этими безумствующими людьми, так как они, оставив надежное ради ненадежного, напрасно покидали место рождения, устремляясь… к Земле Обетованной, отказываясь от своего имущества и с вожделением взирая на чужое…».

Как уже говорилось, в те годы свирепствовали засуха, неурожай, следствием чего был массовый голод, и даже самые богатые миряне терпели материальный недостаток и были вынуждены экономить свои запасы зерна. Но как только весть о походе на Восток разнеслась по городам и деревням средневекового Запада, так «недостаток зерна превратился в его изобилие».

Все стали готовиться к походу, запасаться провизией, изыскивать финансовые средства, и, подобно рыцарям, простолюдины ради похода в Иерусалим готовы были очень дешево продать все, что у них было. «Многие из тех, кто не помышлял об отъезде, и сегодня еще смеялся над теми, кто за бесценок продавал свое имущество… назавтра, внезапно охваченные тем же желанием, за несколько монет сбывали все свое добро и отправлялись вместе с теми, кого они только что высмеивали», — рассказывает хронист. Некоторые прибегали к хитрости — как, например, один монах, который нарочно выжег крест на лбу, утверждая, что «ангел запечатлел этот знак во время видения» — так ему удалось ввести в заблуждение простых мирян, которые поспешили осыпать его дарами и таким образом невольно финансировали его поход в Святую Землю.

Накануне крестового похода спутниками голода и засухи были также эпидемии. В это время в западной Франции свирепствовала эпидемия эрготизма — болезни, вызванной потреблением пораженного спорыньей (особым грибом) хлеба, обычно ржаного. Этот недуг, получивший название «священный огонь» (ignis sacer), вызывал судороги и тяжелые психические расстройства. Такие эпидемии во Франции и в прежние годы часто приводили к массовым паломничествам. Своим визитом в этот край папа Урбан II облегчил страдания бедняков и не напрасно ожидал массового энтузиазма: толпы простолюдинов были готовы сняться с нажитых мест и отправиться в путешествие на Восток. Крестовый поход казался многим, терпящим «неудобства жизни», единственным спасительным средством, путем решения всех проблем.

Борьба с обжорством в XIV и XV веках

Общественную и культурную борьбу можно увидеть в письмах флорентийского торговца Франческо ди Марко Датини и его врача Лоренцо Сассоли ди Прато, которыми они обменивались приблизительно в 1380 году. Крупный торговец, чье сукно продается далеко за морями, практикует народную традицию. Он полагает, что здоров тот, кто много ест, заботится о том, чтобы окружающие ели мясо, отправляет заболевшему слуге «три пары» цесарок, чтобы тот поскорее выздоравливал, и настоятельно рекомен­дует: «Обязательно съешь их, потому что ты не найдешь ничего лучшего и более здорового. Я буду тебе их присылать». Богатый Франческо верит в эффективность неумеренной еды: «прекрасный бульон», «жирный сыр», «свежие яйца», «мясо», «хорошая рыба», «спелый инжир в изобилии». По его мнению, залог здоровья — обильная и качественная пища. Старая традиция никуда не ушла.

Врач, в свою очередь, пытается направить его в правильное русло, привить ему сдержанность, установить ассоциацию между понятиями «стыд» и «обжор­ство» и даже пытается читать торговцу нотации: «Разве похвально говорить пожилому человеку, что тот стал жертвой собственного чревоугодия?». Поэтому в письмах врача содержатся правила жизни, отсылки к «моралистам и теологам», упоминание «смертного греха» — как моральная оценка, так и медицинский взгляд на тело: надо бережно обращаться с циркулирую­щими в нем жидкостями. Мнение торговца не совпадает с мнением врача. Переписка между ними становится очень оживленной.

Такой же накал страстей имел место в 1457 году, когда Лодовико Сфорца вызвал врача, лечившего миланскую знать. Принц желал «прописать голодание» своему сыну Джанфранческо, который казался ему слишком толстым. Это подтверждает, что отец уже стал приверженцем принципов умеренности в еде. Врач соглашается, начинает лечение, получает согласие сына, но обстоятельства делают затею невозможной: лечение нельзя довести до конца по чисто социальным причинам. Врач излагает свою мысль достаточно просто:

«Когда я дал ему понять, приведя множество аргументов, как вредно и ненужно разнообразие и избыточное количество еды, Его Превос­ходительство пообещал мне отказаться от излишеств за своим собственным столом, но сказал, что не хочет, чтобы я навязывал ему диету, когда он находится за столом с людьми благородного происхождения».

Врач четко сформулировал свою позицию. Ему почти удалось убедить пациента, но внезапно он столкнулся с препятствием: в XV веке для многих обильная еда по-прежнему ассоциируется с силой. «Стол благородных людей» служит социальным целям: изобилие позволяет добиться власти и занять высокое положение в обществе.

Есть и другие признаки того, что в XV веке все еще жива мечта о неуемном потреблении пищи: «потоки» напитков, горы огромных блюд на праздниках, устраиваемых знатью, — например, на свадьбе Филиппа Доброго и Изабеллы Португальской, состоявшейся в Брюгге в 1430 году, где вино «день и ночь» лилось фонтанами, где из пирогов и паштетов были сделаны монументальные архитектурные сооружения, в которых прятались и внезапно появлялись из укрытий люди и животные, где «горки, на которые ставились блюда» состояли из пяти этажей, «каждый из которых был два с половиной фута в высоту» . Это показное изобилие говорило о жизни — полной чаше, прекрасной родословной и здоровье.

Жонглёры в средние века

Парижская Книга тальи за 1292 г. в числе плательщиков упоминает всего трех жонглеров, обложенных, кстати, небольшим налогом; и на улице Жонглеров, выходящей на улицу Сен-Мартен, из шестидесяти персон, внесенных в реестр, всего два человека, указанные в этой книге, названы жонглерами. Таким образом, если верить самому официальному из документов и если бы не надо было как-то объяснять название улицы Жонглеров, могло бы показаться, что жонглеры в Париже были редкостью. Однако их там, как и в прочих местах, было множество; но об этих людях — которым мы обязаны столькими сведениями об окружавшем их мире, и без которых целые главы истории канули бы в забвение — мы не знали бы почти ничего, если бы они сами много о себе не писали, и если бы они не становились зачастую объектами многословной критики моралистов.

Название «жонглер» относили без разбора к очень разным людям. Жонглер — это вожак медведя, обезьян и диких собак; это наездник, вольтижирующий на лошадях; это акробат, танцор на канате, умеющий также ходить на руках, метать ножи, проноситься сквозь обручи, глотать огонь и изгибаться во всех направлениях. Жонглер — это также музыкант, это барабанщик, играющий на тамбурине, под который танцуют, трубач, задающий темп движению кортежей, певец, аккомпанирующий себе на ситоле, псалтерии или виелле. Жонглер — это еще и циркач, который показывает трюки, представляет пантомиму, изображает разных лиц; это фигляр, который дурачится и пересказывает смешные случаи; это чтец, декламирующий романы, фаблио, жесты; и, наконец, это трувер, сочиняющий рифмованные повести, песни, всевозможные литературные произведения, которые хорошо принимает публика.

Случаев, когда жонглеры собирались, чтобы заняться своим ремеслом, бывало немало; но наиболее благоприятными для них становились большие праздники, куда в надежде, что их искусство оценят, они спешили толпой, всеми способами, кто пешком, кто верхом, одетые как нищие или как князья, едва услышав объявление герольдов. В замках, помимо исключительных случаев — возвращения с войны или приема именитого иностранца, а также дней официальных церковных праздников, — проходили турниры и церемонии посвящения в рыцари или бракосочетания, дававшие талантам жонглеров наилучшую возможность раскрыться. Жонглер прочтет будущему рыцарю во время бдения над оружием назидательное житие святого или же, если юный «башелье» не настроен на суровость, просто подбодрит его, чтобы развлечь. Но больше всего шансов показать себя у всех будет в самый день праздника — посвящения в рыцари, турнира или свадьбы. Они пойдут по убранным к празднику улицам, сопровождая важных лиц или выступая во главе кортежа. На трапезе они придадут пиру больше великолепия: так, на свадьбе Робера д'Артуа, брата Людовика Святого, двое жонглеров верхом на быках под пурпурными чепраками будут трубить в трубы перед каждым новым блюдом, подаваемым к столу короля, другие же будут ублажать гостей своими песнями и звуками своих инструментов; после, когда столы унесут, они предложат всевозможные увеселения, чтобы развлечь собрание и чтобы каждый делал что ему угодно.

Сам Людовик Святой по окончании трапезы удостаивал менестрелей внимания. Другие великие мира сего, более снисходительные к забавам, часто держали у себя на службе любимого жонглера, остроумного и приятного собеседника, умевшего играть на виелле, петь, сочинять музыку и развлекать хозяина во время путешествий и прогулок либо в часы досуга. В одном романе выведен некий Жугле, профессиональный жонглер, живущий при дворе императора. Он исполняет функции камердинера, раздевает монарха, выполняет его поручения, впускает посетителей. Но он так же виртуозно играет на виелле, поет, аккомпанируя себе на этом инструменте, модные песни — собственного и чужого сочинения, знает и умеет рассказывать всевозможные сказки и фаблио. В то же время его беседа так приятна, что он становится приближенным императора; тот поверяет ему свои сокровенные мысли и советуется в делах, касающихся чувств.