После того, как в 1215 году Четвертый Латеранский собор потребовал от всех христиан хотя бы раз в год являться на исповедь, сформировался крупный корпус текстов, которые наставляли исповедников и предоставляли для них сюжеты, которые можно было использовать на проповедях, чтобы подтолкнуть прихожан к исповеди. Хотя церковь очевидно не оправдывала прелюбодеек, священники должны были хранить тайну исповеди. Это могло вызвать проблемы, если женщина признавалась в прелюбодеянии: исповедник должен был наложить на нее суровую епитимью, но не такую, чтобы ее мужу стало ясно, что она совершила серьезный грех. Это требовало определенной изобретательности со стороны исповедника, но сам факт того, что это требовалось, указывает на реальный интерес в том, чтобы прелюбодеи покаялись, а это было возможно, только если супруг не будет знать о грехе жены. Многие exempla указывали, что грех прелюбодеяния можно загладить исповедью, искренним покаянием и епитимьей. Чтобы подчеркнуть силу исповеди, нужно было привести в пример самый тяжелый грех, и таким грехом зачастую было женское прелюбодеяние.

Пусть на исповеди к прелюбодеянию относились с некоторой долей сочувствия, в церковных судах ее рассматривали более сурово – и это показывает, насколько трудно говорить о «позиции церкви», не говоря уже о «средневековом отношении» к чему-либо. Священники выступали в роли учителей, а также судили грехи и поддерживали общественный и моральный порядок, но чаще всего эти роли играли разные люди, и их цели и задачи могли быть совершенно разными.

В средние века свечи были такими дорогими, что в большинстве семей их задували сразу же, как только ложились спать – если вообще использовали их, а не ложились сразу же с наступлением темноты. Самыми дешевыми были свечи из жира: в Англии периода позднего Средневековья они стоили примерно 1½ пенса за фунт, что примерно соответствовало четверти дневного заработка умелого работника. Летом, конечно же, солнце заходило позже, и было светлее, но и рабочие часы как в городе, так и в деревнях удлиняли соответственно. Люди ложились спать, когда дневного света больше не хватало, чтобы работать, а вставали, когда уже было достаточно светло. Более состоятельные семьи могли позволить себе больше свечей; в некоторых богатых домах могли позволить себе истратить сотню фунтов свечей из жира и воска за одну ночь.

В Англии в период Высокого Средневековья вилланство (зависимый статус крестьянина) характеризовалось выплатой «лейрвайта». Такой штраф выплачивала незамужняя крестьянка, которая вступала в сексуальную активность; для ее партнера аналогичного штрафа не существовало. Тот факт, что штрафовали только женщин, мог быть связан с тем, насколько легко было собрать доказательства: если незамужняя женщина забеременела, то ее грех очевиден, но с мужчиной все обстоит намного сложнее. Этот штраф мог быть введен, с тем чтобы не поощрять рождение внебрачных детей, которые были дополнительной нагрузкой на сообщество, но он также мог отражать отношение к сексуальности – или фертильности – зависимых вилланок как собственности землевладельца: если собственность была взята без спроса, за это следует выплатить компенсацию. В этом смысле женщина платила за независимый выбор. Джудит Беннет предположила, что в лейрвайте господин брал долю того, что он рассматривал как прибыль от блуда. Средневековые люди часто полагали, что женщины, когда за ними ухаживают, получают подарки (если не прямую плату за секс), и что такие подарки подталкивали женщин к недозволенным сексуальным отношениям. Землевладелец мог только требовать свою долю дохода принадлежащей ему крестьянки. Лейрвайт совершенно точно не являлся отражением права первой ночи – права господина на секс с невестой в ее первую брачную ночь. У нас нет данных в подтверждение того, что такое право когда-либо существовало.

Лейрвайты взимались в манориальных судах. Церковные суды также штрафовали за блуд, и в них наказания для мужчин и женщин чаще всего были похожи. Возможно, что во многих случаях блуд рассматривался как прелюдия к браку: в судебных делах, где рассматривалась действительность брака, зачастую фигурируют показания о сексуальных отношениях, которые связывали партнеров до предполагаемого заключения брака. Мы располагаем приходскими книгами из Англии раннего Нового времени, где зафиксированы даты браков и крещения детей, и 10–30 % невест к моменту заключения брака явно были беременны. Таким образом, в раннее Новое время пары могли планировать брак, но откладывать его до тех пор, пока беременность не вынудит их сыграть свадьбу, и в Средние века это могло быть точно так же.

На то, что блуд часто считался простой прелюдией к браку, также указывает распространенная в английских церковных судах мера – клятва sub pena nubendi («под страхом брака»). Как мы уже знаем, согласно церковному праву, брачные клятвы в настоящем времени («Я беру тебя в мужья») немедленно скрепляли узы брака, но клятвы или обещания в будущем времени («Я возьму тебя в жены») или условное согласие независимо от условия делали брак действительным сразу же после сексуального контакта. Таким образом, пара, которая поклялась sub pena nubendi, в сущности обменялась клятвами будущего согласия. Если у них снова будет секс, они не просто будут обязаны заключить брак: их брак уже будет считаться заключенным и нерасторжимым. Представители церкви спорили насчет того, насколько действителен брак между двумя людьми, которые перед этим совершили прелюбодеяние при жизни ныне покойного супруга (в конечном счете постановив, что это приемлемо, коль скоро не ускорило наступление смерти покойного супруга), но насчет превращения блуда в законный брак споров было мало. Здесь скорее решали задачу избежать конкубината или совместного проживания вне брака, а не хотели предотвратить неформальный секс.

Турмарх кавалерийского соединения западных войск Византийской империи, обладающий комплексом защитного снаряжения, характерного для конца Х в. Комплекс защитного вооружения старшего византийского офицера провинциальной кавалерии состоит из боевого наголовья, стеганой рубахи, панциря и щита.

Боевое наголовье воина представляет собой шлем, имеющий монолитную конструкцию и куполовидную форму. Корпус шлема образуют три одинаковых подтреугольных детали, собранных в монолитную конструкцию посредством пайки. Шлем венчает небольшое цилиндрическое навершие, в котором посредством отверстия закреплено кольцо, служащее для крепления волосяного плюмажа. К нижнему краю шлема посредством отверстий крепится кольчужная бармица, при шнурованная к кожаной полосе (реконструкция шлема выполнена на основании изображений, происходящих с костяных обкладок византийских шкатулок Х в. и присутствующих в сцене поединка ,Давида и Голиафа из «Менол гиума» Василия II (1017 г)).

Корпус воина защищает стеганая кабадия, имеющая туникообразный покрой и короткие рукава, доходящие только до локтя воина. Поверх стеганой рубахи надет ламеллярный панцирь, состоящий из мелких подпрямоугольных пластин, соединенных между собой тонкими кожаными ремешками. Конструкцию ламеллярной корпусной защиты воина дополняют плечевые щитки, имеющие чешуйчатую конструкцию, образованную достаточно крупными пластинами, и чешуйчатый же подол, крепящейся непосредственно к нижнему краю панциря (реконструкция панциря выполнена на основании анализа византийских изображения Х в. святых воинов и батальных сцен с костяных обкладок шкатулок и ларцов, а также находок панцирных пластин с территории Болгарии (Великий Переяславль)).

Круглый, достаточно большой (около 700— 800 мм в диаметре) щит (туреос), дополняющий комплекс защитного снаряжения воина, изготовлен из нескольких тонких изогнутых дощечек, плотно подогнанных друг к другу. Деревянная основа щита обтянута кожей, покрытой росписью, и усилена металлическим умбоном, имеющим круглое основание с фестончатым краем. К внутреннему краю щита прикреплена стеганая подушка и система ремней, позволяющая располагать руку с внутренней стороны щита в горизонтальном положении (реконструкция щита выполнена на основании изображений византийских всадников Х в. из книги Иисуса Навина из Апостольской библиотеки Ватикана в Риме и воинского облачения фигуры св. Теодора с бронзовой плакетки начала XI в.).

Оружие воина состоит из булавы и меча. Булава воина состоит из деревянной рукояти и бронзового литого ударного элемента (навершия). Навер шие имеет форму прямоугольника, снабженного пирамидальными шипами, расположенными на его боковых плоскостях (находки с территории Болгарии (Плиска, Великий Переяславль)). Меч воина состоит из клинка длиной 750—800 мм и шириной 50 мм, изготовленного в мастерских, расположенных на Рейне, и эфеса, состоящего из крестовины, рукояти и навершия. Полностью металлические детали эфеса таушированы листовым серебром и гравированы черненым растительным орнаментом, выполненным в так называемом «венгерском» стиле. Данный меч попал к владельцу в качестве военного трофея в ходе боевых столкновений с воинами Святослава Игоревича на Балканах (в основе реконструкции — меч, найденный в Карабичево). Ножны меча изготовлены в традиционном для Византии стиле из дерева, обтянутого кожей. Ножны снабжены бронзовым литым наконечником, покрытым линейным и циркульным орнаментом (находка в слоях Х в. в Херсоне се). Оконечность данной детали ножен снабжена небольшим шаровидным элементом. Ножны меча крепятся посредством двух петель к портупейному ремню, перекинутому через плечо воина (в основу реконструкции способа ношения длинноклинкового оружия, воинами империи положены многочисленные византийские изображения святых воинов, датируемые Х в. хранение Государственного Эрмитажа).

Детство в средние века

Педагогические труды и другие источники средневековья разделяют детство на три периода: от рождения до двух лет, когда ребенок еще не умеет разговаривать (французское слово enfant, означающее «ребенок», происходит от латинского infans – «немой»); от двух до семи лет, когда он учится говорить и ходить, но еще не способен совершать осознанные действия; и наконец от семи до двенадцати лет, когда он уже начинает отдавать себе отчет в своих действиях. Этому способствует обучение чтению. Девочки считаются половозрелыми в 12 лет, а мальчики – в 14. Это означает, что в этом возрасте они уже могут вступать в брак.

По отношению к ребенку существуют два мнения: одно несет негативный оттенок, другое, напротив, придает периоду детства большее значение. Согласно первому, появившемуся под влиянием Блаженного Августина, на ребенке также лежит печать первородного греха, от которой он избавляется лишь после крещения (поэтому это таинство необходимо проводить как можно раньше), но и после этого он остается созданием, еще лишенным разума, которое отвлекает родителей, мешая им совершать добрые поступки. Согласно второму мнению, ребенок является чистым и невинным созданием, способным говорить правду и добиваться успехов там, где взрослые терпят неудачу. Именно по этой причине в 1212 г. происходит крестовый поход детей во главе со Стефаном Вандомским – юным пастушком, которому явился Христос. Этим также объясняется причисление к лику святых еще одного пастушка – Бенезе, которому во время солнечного затмения 1178 г. Бог поручает построить мост в Авиньоне. Культ младенца Иисуса, возникший в XII в. благодаря цистерцианцам, прекрасно укладывается в эту традицию, восхваляющую чистый «детский разум», которую впоследствии берут на вооружение и францисканцы. Благодаря археологическим раскопкам было найдено множество вещей той эпохи, предназначенных исключительно для детей: игрушки, специальная мебель, а также посуда, на которую часто нанесены буквы алфавита. Все это свидетельствует о том, что дети являются важной частью средневековой цивилизации.

В экономике стран Западной Европы в средние века торговля оставалась системно значимым сектором, однако ее развитие ограничивал целый ряд факторов, далеко не полный список которых включает по преимуществу натуральный характер сельского хозяйства, низкую производительность труда, медленные коммуникации, политическую раздробленность, дефицит драгоценных металлов и низкий престиж профессии купца. В обществе существовало устойчивое предубеждение по отношению к торговым занятиям и богатству в денежной форме, глубоко укорененное в господствующих экономических представлениях эпохи – доктрине справедливой цены и осуждении ростовщичества. Лишь примерно с XII в. в результате развития товарно-денежных отношений и эволюции фундаментальных ценностных установок, присущих людям Средневековья, социальный статус купца начал повышаться, а его фигура – восприниматься в более позитивном свете.

В ситуации, когда общий рынок еще не сформировался даже в региональном масштабе, условия на местных рынках сильно отличались в разных частях Европы, но в целом можно говорить о том, что в XIII–XV вв. здесь существовали две географические зоны дальней торговли: северная (балтийская) и южная (средиземноморская). Если на севере, где господствовала знаменитая Ганза, хождение имели главным образом сырьевые товары, которые продавались оптовыми партиями и давали относительно умеренную норму прибыли, то специфику южной зоны обмена определяло наличие в ней высокодоходного сегмента легких и дорогих восточных товаров. В этом регионе доминировали итальянские купцы, прежде всего венецианцы и генуэзцы, и успех им обеспечивало применение самой передовой для своего времени техники ведения торговли.

Не случайно в конце XIII – первой половине XIV вв. именно Средиземноморье стало ареной так называемой "торговой революции позднего Средневековья" – процесса, в результате которого на смену купцу, лично передвигавшемуся со своими товарами, пришел деловой человек нового типа, а именно купец-резидент, руководивший своими операциями из конторы. В ходе этой трансформации возникли многие экономические институты и инструменты торговли, до сих пор не утратившие своей значимости, например банки, агентские отношения, вексель и двойная бухгалтерия.

В XIII в. крестоносная эпопея явно переживает свой апогей. То был золотой век крестовых походов. Само движение существенно меняется по своему характеру: оно приобретает невиданный размах, значительно расширяется его география, но при этом в него вносится порядок.

В XIII в. крестовый поход превращается в настоящий институт, когда проповедование, финансирование и организация этих экспедиций достигают совершенно нового уровня и превращаются в четкую и отлаженную систему. Эти изменения в крестоносном движении принято связывать с именем римского папы Иннокентия III при котором папская власть, кажется, достигла своей вершины. Понтифик был настоящим «викарием Христа» и стремился господствовать не только в церковной, но и светской сфере. Именно его перу принадлежат самые известные буллы Quia maior (1213 г.) и Ad Liberandum (1215 г.), которые существенно изменили характер крестового похода и статус крестоносца. Суть в том, что Иннокентий III создал настоящий административный аппарат, с помощью которого он руководил всем движением, превратив крестовый поход в подлинное «дело креста», как отныне его стали называть — впервые эти военно-религиозные экспедиции стали обозначаться более точным термином. Созданная понтификом система организации крестоносного движения благополучно и почти без всяких изменений просуществовала вплоть до XVI в.

Какие же нововведения были сделаны Иннокентием III? По сути понтифик взял под свой контроль подготовку крестового похода — от проповедования, когда он объединил усилия папских легатов, с одной стороны, и провинциального клира — с другой, — до финансирования, когда он установил новые налоги в пользу крестовых экспедиций. В 1199 г. он обязал духовенство платить специальный налог — т. н. крестовую десятину. В соответствии с этим нововведением клирики должны были отдавать в пользу «крестового дела» 1/40 часть своего ежегодного дохода, а кардиналы — 1/10. Налог, размеры и сроки уплаты которого варьировались, стал, пожалуй, едва ли не основным источником финансирования крестовых походов. Кроме того, папа, закрепив уже существовавшую практику рекрутирования воинов, изыскал совершенно новые способы привлечения мирян к участию в военно-религиозных экспедициях. Вследствие этих нововведений крестовый поход постепенно утрачивает черты паломнического путешествия (уже само введение нового термина «negotium crucis» вместо «via Sancti Sepulchri» или «iter Hierosolymitanum» свидетельствовало о стремлении папства ослабить связь крестового похода со Святой Землей), и в нем все больше выявляются черты, которые сближают его прежде всего со священной войной. В этой метаморфозе важнейшую роль сыграло изменение условий обета крестоносца. Вначале это был по существу паломнический обет, согласно которому воин брал на себя обязательство отправиться в Иерусалим с целью воевать с неверными и освободить христианские святыни. Как только этот обет принимался, вступали в силу духовные и мирские привилегии воину. Но парадокс, возникший уже на ранних стадиях крестоносного движения, заключался в том, что для исполнения обета было вовсе необязательно воевать в Святой Земле — его можно было исполнить и на других театрах войны. Подобная практика «коммутации» — изменения условий обета — была, как мы видели, достаточно широко распространена уже в XII в., о чем свидетельствуют и вышеупомянутые походы против вендов в Прибалтику, и экспедиции в Испанию и другие регионы. Папы, по чьей инициативе проводился крестовый поход, предоставляли участникам этих военных кампаний точно такие же привилегии, как и тем крестоносцам-пилигримам, которые сражались на Востоке. Таким образом, изначально присутствовавший в обете крестоносца мотив паломничества, характерный для раннего крестоносного движения, постепенно становится юридической фикцией, которая служит для того, чтобы предоставить привилегии воинам, вербуемым папами для своих экспедиций. Еще до середины XII в. подобные изменения формы обета были в общем нежелательными, то именно во время понтификата Иннокентия III эта практика узаконивается папскими буллами и получает все большее распространение.

Религиозный взгляд на деньги в средние века

Использование денег неизменно связывалось с соблюдением религиозных и этических правил, надо указать тексты, на которые опиралась церковь, поучая и при необходимости поправляя или осуждая пользователей денег. Все они содержатся в Библии, но особо действенные на средневековом Западе брались чаще из Евангелия, чем из Ветхого Завета, кроме одной фразы, очень известной как у иудеев, так и у христиан. Речь идет о стихе 31:5 из книги «Экклезиастик» («Премудрость Иисуса, сына Сирахова»), который гласит: «Кто любит деньги, едва ли избежит греха». Позже мы увидим, как иудеи, вопреки своему желанию, в большей или меньшей степени перестали считаться с этой максимой и как средневековое христианство по мере развития нюансировало, не упраздняя, принципиальный пессимизм в отношении денег, который она внушала. Вот новозаветные тексты, наиболее повлиявшие на отношение к деньгам:
1) Матфей, 6:24: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (маммоной в позднем иудаизме называлось неправедное богатство, прежде всего в монете).

2) Матфей, 19:23-24: «Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное; и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие». Те же тексты есть в Евангелиях от Марка (10:23-25) и от Луки (18:24-25).

3) Один текст у Луки (12:13-22) осуждает накопление сокровищ, в частности, 12:15: «Жизнь человека не зависит от изобилия его имения». Далее у Луки (12:33) Иисус говорит богачам: «Продавайте имения ваши и давайте милостыню». Наконец, Лука рассказывает историю о злом богаче и бедном Лазаре (16:19-31), на которую без конца ссылались в средние века. Первый отправился в ад, тогда как второго приняли в рай.

Можно догадаться, какой резонанс эти тексты могли иметь в средневековье. В них выражена суть экономического и религиозного контекста, в каком использовались деньги в течение всех средних веков, даже если новые толкования ослабляли суровость этих предписаний: осуждение алчности как смертного греха, похвала милосердию (благотворительности) и, наконец, в перспективе спасения, важнейшей для мужчин и женщин средневековья, — восхваление бедных и изображение бедности как идеала, воплощенного в Иисусе.

Трон Дагоберта

Так называемый трон короля Дагоберта представляет собой кресло высотой 135 см и шириной 78 см, изготовленное из литых и резных бронзовых частей с частичной позолотой. В нижней части в качестве ножек и стоек использованы бюсты четырех звериных (кошачьих) фигурок на лапах грифонов. Изначально они складывались, но позднее были заблокированы склепками. Верхняя часть состоит из подлокотников и спинки, украшенных розетками и ажурной вязью. В середине XII века трон находился в монастыре Сен-Дени. Он упомянут аббатом Сугерием (1122–1151) в инвентаре монастырской сокровищницы. В своем сочинении «Об управлении» («Liber de re administratione», 1145–1149) Сугерий сообщает, что трон сильно обветшал и нуждается в реставрации. Скорее всего, именно тогда и поставили заклепки на складень.

Связь трона с королем Дагобертом I (629–639), одним из наиболее могущественных представителей династии Меровингов, основателем и покровителем монастыря Сен-Дени, восходит к сообщению Сугерия. Аббат стремился доказать, что в монастырской сокровищнице находится тот самый трон, который издревле использовался для интронизации правителей Франции. Тем самым Сугерий подчеркивал особый королевский статус своего аббатства. Однако ученые не нашли никаких доказательств в пользу этого утверждения. Как показали позднейшие исследования, трон состоит из двух разновременных частей. Нижняя часть — складное бронзовое кресло на звериных ножках и без спинки — типологически восходит к позднеантичному курульному креслу магистратов и императоров. Однако по характеру орнаментальных мотивов, в которых прослеживается лангобардское влияние, его нужно датировать концом VIII или самым началом IX века. Верхняя часть — спинка и подлокотники — была изготовлена, вероятно, в середине или третьей четверти IX столетия в одной из западнофранкских мастерских. Их орнамент отсылает к традиции, характерной для мелкой пластики времен Карла Лысого (843–877).

Кресла, аналогичные трону Дагоберта, фигурируют в каролингской книжной миниатюре — по крайней мере, с середины 820-х годов. В так называемом «Евангелии Эббона» (Реймс, ок. 825) на них восседают евангелисты Лука и Марк. В евангельском «Золотом кодексе» (Сен-Дени, ок. 870), помимо Луки и Марка, на таком же кресле сидит Иоанн. А в «Псалтыри Лотаря» (Тур, 840–855) на зверином троне изображен император Лотарь I — единственный представитель Каролингской династии. С конца 70-х годов XI века на королевских печатях на зверином троне начинают восседать Капетинги.

История трона Дагоберта отражает некоторые важные особенности политической культуры западноевропейского Средневековья. Она показывает, при помощи каких именно инструментов формировалась политическая мифология и как конкретные предметы становились важным аргументом в решении актуальных идеологических и политических задач. Объявив безымянное кресло троном Дагоберта, аббат Сугерий, ближайший сподвижник французских королей из рода Капетингов, становился обладателем ценнейшего артефакта. С одной стороны, трон устанавливал прямую материальную связь с основателем монастыря, с другой — превращал аббатство в хранителя уникальной непрерывной традиции легитимного наследования власти от Меровингов к Капетингам. То и другое наделяло Сен-Дени и конкретно Сугерия совершенно особым положением и позволяло претендовать на ведущую политическую роль во Французском королевстве. Таким образом, в сложной политической обстановке середины XII века Сугерий отстаивал законность претензий правящей династии на верховенство в государстве в противовес притязаниям могущественных феодальных сеньоров. Разумеется, одним троном дело не ограничивалось. Но то, что он был важным элементом потестарной мифологии, несомненно. Миф, вольно или невольно придуманный Сугерием, оказался поразительно живучим. Не случайно именно трон Дагоберта использовал Наполеон во время одной из важнейших политических акций времен своего правления. Кроме того, если бы не все перечисленные выше обстоятельства, данный артефакт вряд ли бы вообще сохранился до наших дней.

Почему Средние века называют Средними?

Средние века стали называть Средними в XIV–XVI веках, то есть в эпоху гуманизма. Так гуманисты — от Петрарки до Флавио Бьондо — отделяли себя от предыдущего времени, а также Средние века от Античности, которую пытались возродить.

Есть масса различных делений Средних веков. В русских учебниках, восходящих к советской традиции, началом Средневековья считается падение Западной Римской империи в 476 году. Завершается этот период так называемой Английской буржуазной революцией во второй половине XVII века. Но в тех же самых учебниках утверждается, что XVI и XVII века — это раннее Новое время, которое оказывается как бы включенным в Средневековье. Возникает некоторая путаница. Традиционно медиевисты — это раннее Новое время, которое оказывается как бы включенным в Средневековье. Возникает некоторая путаница. Традиционно медиевисты и у нас в стране, и за рубежом — это те исследователи, которые изучают период с V века по XV включительно, до открытия Америки и начала Реформации, то есть примерно до 1500 года.

Такие подходы в периодизации связаны с профессиональной деятельностью медиевиста. У тех, кто изучает право, будут свои аргументы с точки зрения права. Тот, кто изучает схоластику и философию, будет по-своему разделять периоды Средневековья. Между тем существует разделение и по географическому принципу. Для византинистов ключевой датой будет падение Константинополя в 1453 году. Те, кто изучает хозяйство и социальные отношения, нередко склонны ставить чуть ли не знак равенства между Средневековьем и феодализмом — одним из средневековых социально-экономических укладов. Изучающие ментальность находят следы Средневековья в пластах ученого и народного сознания вплоть до XVIII века и даже сегодня.

Ранние Средние века длятся с V века по 1000 год, причем 1000 год — дата довольно условная, не привязанная к конкретному событию. Позднее Средневековье — с XI по XV век. Существует и другой принцип, который делит эпоху на раннее, Высокое и позднее Средневековье. Здесь Высокое Средневековье — это период примерно с 1000 года до начала XIV века, то есть от Оттона III до Данте. XIV–XV века, по образному выражению историка Йохана Хейзинга, — это «осень Средневековья», или позднее Средневековье. Если продолжить ту же игру метафор, у нас получаются «весна», «лето» и «осень». Средневековье обошлось без зимы.

Мечтаете построить или отремонтировать дом?

Почти каждый из нас сталкивался со строительством или ремонтом. Строил дом, ремонтировал квартиру или просто наслушался невесёлых историй об этом от знакомых...

И почти у каждого из нас сидит страх и неуверенность перед этими событиями 😱
Нервы, спешка, безумные непредвиденные расходы, проблемы и косяки строителей...🙈

Как всё сделать правильно ? Как разобраться в теме,чтобы избежать негативных последствий, прилично сэкономить и быть уверенным в удачном завершении начатого?

Есть простое решение- подписаться на телеграм-канал Цитадель , где автор- строитель и проектировщик с 31-летним стажем разъяснит все простые и сложные моменты в строительстве и научит, как без страха шагнуть навстречу своей мечте.🏡

Подпишитесь:
https://news.1rj.ru/str/+ggOuEuNpuM5hOTc6?erid=2W5zFJ1jygU

Клибанофор из состава элитных подразделений, сформированных императором Никифором II (Фокой) в период подготовки к отражению вторжения на Балканы князя Святослава Игоревича (70е гг. Х в.).

Голову воина защищает стальной шлем сфероконической формы, имеющий сегментноклепанную конструкцию. Корпус шлема образован четырьмя подтреугольными сегментами, соединенными между собой посредством заклепок. Конструкцию шлема дополняет стальное воронкообразное навершие, в которое вставлен плюмаж из конского волоса. К нижнему краю шлема посредством кожаной полосы и стальных кольцевидных втулок, закрепленных на корпусе шлема, крепится кольчужная бармица. Бармица полностью закрывает лицо и шею воина (реконструкция шлема выполнена на основании описания, приведенного в «Стратегике» Никифора II, и конструкции шлемов из Печи и Новоросийска).

Корпус воина защищает пластинчатый ламеллярный панцирь (клибана), снабженный чешуйчатым подолом и трехрядными плечевыми щитками (описание деталей защитного снаряжения в трактатах «Тактика» Льва VI и «Стратегика» Никифора II, изображения святых воинов византийской работы X—XI вв.). Панцирь надет поверх стеганой рубахи (кабадии), имеющей туникообразный покрой, длинные рукава и подбой из льняных очесов. Поверх панциря надет стеганый эпилорикион, защищающий панцирь всадника от атмосферного воздействия и своей окраской свидетельствующий о принадлежности всадника к определенному кавалерийскому соединению. Цветные волосяные султанчики, прикрепленные к плечевым швам эпилорикиона, указывают на принадлежность всадника к подразделениям, размещенным в византийских провинциях.

Руки воина защищены стальными наручами, имеющими шинную конструкцию (описания в «Стратегике» Никифора II; изображение воина на сосуде из Надь Сент Миклоша, Болгария). К нижнему краю наручей крепится стеганая лопастевидная деталь, покрытая кольчужным полотном, предназначенная для защиты внешней стороны кисти (описание в «Стратегике» Никифора II). Голени воина защищены стальными поножами, имеющими шинную конструкцию. Пластины поножей закреплены на кожаной основе посредством заклепок и застегиваются на пряжки, ремни которых расположены на внутренней стороне (описание в «Стратегике» Никифора II, изображение на сосуде из Надь Сент Миклоша, Болгария, изображение в византийской рукописи «Скилитос», хранящейся в Национальной библиотеке в Мадриде).

Комплекс защитного вооружения воина дополняет круглый щит диаметром около 500— 600 мм. Щит изготовлен из деревянных досочек толщиной 7—10 мм. Поверхность щита оклеена тонкой кожей и расписана стилизованным цветочным орнаментом. Конструкция щита усилена металлическим умбоном, расположенным в центральной части. Вооружение воина состоит из копья и меча. Копье воина состоит из древка длиной 3 м, снабженного втульчатым наконечником, имеющим перо вытянутотреугольной формы длиной около 250 мм (находки на территории Крыма). На древке небольшой флажок, украшенный отрядной символикой. Меч всадника состоит из клинка и эфеса. Клинок имеет длину около 750—800 мм при ширине равной 50 мм и линзовидное сечение. Эфес состоит из небольшой, слегка искривленной металлической крестовины, оканчивающейся расширением в виде стилизованных сердечек, дисковидного, соединенного с цилиндрической втулкой, навершия и деревянной рукояти (меч с территории Словакии, изображение воинов на шкатулке Х в., облицованной слоновой костью). Ножны меча повторяют контур клинка, изготовлены из дерева, обтянуты кожей и оканчиваются бронзовым подтреуголным наконечником. Наконечник заканчивается шаровидным утолщением и покрыт линейным и циркульным орнаментом. Ножны меча крепятся посредством двух петель к портупейному ремню, перекинутому через плечо воина. В основу реконструкции способа ношения длинноклинкового оружия воинами империи положены многочисленные византийские изображения святых воинов, датируемые Х в., из собрания Государственного Эрмитажа. Лошадь воина имеет защитное снаряжение, состоящее из ламеллярного нагрудника и покрытия крупа лошади (реконструкция выполнена на основании описания, приведенного в «Стратеги ке» Никифора II).

Французский петух 🐓🐓🐓

Французский петух (rooster), - птица-одиночка, склонная к дуэлям и утверждению своего господства над другими существами. На миниатюре из "Хроники столетней войны" Жана Фруассара группа кур поедает зерно. Согласно Фруассару, турецкий король, изображенный на балконе выше, пригрозил послать армию, равную количеству зерна в мешке, чтобы напасть на короля Венгрии, на что последний ответил тем, что заставил голодающих кур съесть зерно, продемонстрировав этим самым свою собственную военную мощь.

Сатана и демоны-придворные. Миниатюра из рукописи «Легенды о Мерлине». Франция, середина XV в.

Французский историк Франсуа Боэспфлуг хорошо показал, как со времен поздней Античности функционировал «общий рынок» атрибутов, которыми обменивались земные и небесные властители. В Риме иконографические атрибуты богов переносились на обожествленных императоров; изображения императоров во многом определили иконографию Христа; позже в Византии или в Каролингской империи образы своих императоров конструировали одновременно и по модели древних цезарей, и по вечному образцу Царя небесного. И такой взаимообмен между иконографией сакрального и иконографией власти продолжался столетиями. Например, на исходе Средних веков Бога часто изображали в короне императора Священной Римской империи или в тройной тиаре, какую папы стали носить со времен Бонифация VIII. Земные регалии легко переносились на небеса, чтобы подчеркнуть величие Бога, творца и управителя мироздания, и дабы придать больший вес земным властителям, которые носят такие же короны и диадемы, как их небесный повелитель. Так что средневековые репрезентации власти нельзя понять, не разбираясь в христианских сюжетах.

Если говорить о воображаемом, то нельзя забывать и об инфернальной монархии. С XIII в. на Западе множатся изображения сатаны как повелителя преисподней, государя бесовского царства. Чтобы подчеркнуть его помраченное величие, его тоже начинают изображать в короне, на высоком престоле, в окружении придворных. Эти образы демонстрируют его монарший статус и в то же время — чтобы избежать любых намеков на дуализм — напоминают о том, что он лишь один из ангелов-мятежников, не только повелитель преисподней, но и ее узник. Тут интересно смотреть, как средневековые мастера, перенося в преисподнюю атрибуты монаршей власти, их видоизменяют, чтобы продемонстрировать пагубную природу люциферовой власти. Например, на одной французской миниатюре XV в. сатана, окруженный придворными демонами, держит в руках скипетр с тремя рогатыми головами. И они по форме напоминают геральдическую лилию, которая украшала скипетр королей Франции.

Здоровье и медицина в средние

Полная картина средневековой медицины невозможна без упоминания о сообществах врачей различной специализации (в том числе хирургов), цирюльников (так в Средние века называется низший медицинский персонал) и аптекарей, защищающих свое поле деятельности и активно добивающихся получения специальных привилегий. Также необходимо рассказать о том, в каких случаях человек эпохи Средневековья обращался к врачу, где осуществлялась медицинская помощь, и о практиках, составлявших конкуренцию традиционной медицине (паломничество к святым местам, обращение к знахарям, домашнее самолечение).

Теоретической базой медицины в Средние века долгое время является четвертая книга «Этимологий» Исидора Севильского, посвященная врачеванию, которое определяется как восстановление жизненной энергии человека. Данная концепция в свою очередь вытекает из теории доминирования жидких сред организма, которую во II в. систематизирует Гален, затем в IV в. возрождает Орибасий Византийский, и которая остается актуальной вплоть до XVIII в.! Эта теория гласит, что абсолютное равновесие жидкостей является недостижимым идеалом для человеческого тела, в котором постоянно происходят различные внутренние процессы. Получается, что профилактика болезни и ее лечение основаны на специальном режиме питания, который адаптирован к конкретному темпераменту (холерик, сангвиник, флегматик, меланхолик) и времени года.

Средневековые медицинские учреждения долгое время занимаются одновременно и лечением больных, и помощью бедным и инвалидам. На отравлении спорыньей (в Средние века эту болезнь называют «Антонов огонь») в частности специализируются члены ордена госпитальеров Святого Антония, а за слепыми ухаживают в госпитале, созданной Людовиком Святым. Вопреки распространенному мнению, что эти учреждения преследовали в первую очередь благотворительные цели и, следовательно, не были достаточно укомплектованы медицинским персоналом, многие работающие в них служители Церкви, не являясь профессиональными врачами, тем не менее обладали достаточным багажом медицинских знаний. Не случайно многие древние труды по медицине бережно хранились и комментировались именно в монастырях. Такие врачи-священнослужители, помимо лечения больных, поддерживают их дух и морально готовят к смерти в случае неизлечимой болезни. Также они часто молятся за здравие поддерживающих больницы богатых представителей знати. Каноники, управляющие госпиталем в Лане, известны по всей Франции благодаря лечению неимущих, но при этом их услугами также пользуются местные ремесленники и аристократы. Монастырские «медпункты» управляются священнослужителями, имеющими медицинские знания, которые иногда лечат больных и в местных сельских больницах. Хильдегарда Бингенская, знаменитая аббатиса бенедиктинского монастыря, пишет книги по медицине, в которых она советует применять лекарственные травы и драгоценные камни для лечения некоторых болезней.

Перестав заниматься медициной, Церковь тем не менее не прекращает яростно критиковать всевозможных знахарей, особенно пожилых целительниц, якобы способных исцелять травами и другими народными средствами. «Книга о лекарственных травах», составленная в 1130–1160 гг. в Салерне Матфеем Платеарием, становится настоящей Библией для всех европейских аптекарей. Медицинская школа этого города считается весьма престижной, но к ней относятся недоверчиво из-за того, что в нее допускаются женщины. В школе Шартра, а затем и в Парижском университете начинают преподавать теоретическую медицину, в то время как университет Монпелье переключается на практические исследования. В этом университете преподает Арно де Вильнёв, лечащий врач пап римских, который там же пишет свои труды «Введение в медицину» и «Мотивация врачей». Кроме этих признанных светил медицины, на юге Франции появляется множество врачей-евреев, которые получают медицинское образование в своих национальных школах. Пик их активности приходится на XII в., и несмотря на различные запреты у них существует немало клиентов-христиан.

В средние века к комнатным играм относились шахматы, тавлеи и кости, к которым многие пристрастились.

В шахматы играли в высших классах общества. Они пришли с Востока и, появившись во Франции в XI в., в XII и XIII вв. стали пользоваться бешеной популярностью. Жуанвиль рассказывает, что Старец Горы прислал в подарок Людовику Святому, тогда находившемуся в Акре, «хрустального слона, преизрядно выполненного, и тварь, именуемую жирафом, также из хрусталя, хрустальные яблоки на разный манер, тавлеи и шахматы; все же оные предметы благоухали амброй, а сия амбра соединена была с хрусталем виньетками из фольги чистого золота». Ничего не сказано, оценил ли король подарок и привез ли его во Францию; во всяком случае, предмет, ныне находящийся в музее Клюни, за шахматную доску, подаренную Старцем Горы, принимали совершенно напрасно. Но хоть король не играл в шахматы и хоть церковные власти не раз, начиная с 1100 г., запрещали духовенству эту игру, равно как и все остальные, тем не менее романы изображают ее как один из излюбленных видов времяпрепровождения в высшем свете у мирян; не прочь были сыграть в нее и бюргеры.

Тавлеи — это триктрак, где используются кости и шашки; здесь уже был момент азарта, потому что игрок делал ход в соответствии с тем, какие числа выпадали на костях. Сами по себе кости были азартной игрой в чистом виде; эта игра, распространившись во всех классах общества, стала, похоже, форменным бедствием.

Порой этой страсти поддавались и самые знатные особы. Когда Людовик Святой после своего освобождения ехал на корабле в Акру, он, осведомившись, чем занят его брат, граф Карл Анжуйский, узнал, что тот играет в тавлеи с Готье де Немуром. Король, все еще скорбевший о смерти брата — графа Роберта д'Артуа, вознегодовал на легкомыслие Карла. Он пошел к Карлу, хоть еще чувствовал слабость из-за своей болезни, схватил столы и кости и бросил их в море. Тем не менее через недолгое время, в Акре, тот же Карл Анжуйский и его брат Альфонс де Пуатье безудержно предались игре в кости, и граф Альфонс в этом случае выказал безумную щедрость, раздавая пригоршнями все, что выигрывал, а проигрывая, платил не считая, сверх должного.

Уже о Филиппе Августе шла молва, что ему претят слишком частые богохульства, произносимые игроками во дворах или в игорных домах, и что он не колеблясь велит бросить в воду того, от кого в подобных обстоятельствах услышит брань. Людовик Святой, испытывавший перед этой игрой ужас, издал запрещающие ее ордонансы. «Мы запрещаем, — декретирует он в 1254 г., — кому-либо играть в кости, в тавлеи и в шахматы; и мы запрещаем школы игры в кости и желаем, чтобы все они были закрыты; те же, кого за оной игрой застанут, будут сурово наказаны, ковка же или изготовление костей должны быть упразднены». А в 1256 г. выходит такой ордонанс: «Пусть сенешали, бальи и прочие чиновники не произносят ни единого нечестивого слова против Бога, Девы Марии или святых; пусть они воздерживаются от игры в кости, посещения злачных мест и таверн. Пусть во всем королевстве не изготавливают костей; тот же, кто будет известен как игрок в кости и завсегдатай таверн и злачных мест, да будет покрыт позором и лишен права выступать свидетелем».

Несмотря на эти запреты, по «Книге ремесел» Этьена Буало, составленной в 1268 г., видно, что тогда в Париже существовали «костянщики», чьим ремеслом — признанным — была обработка дерева, простой кости, рога и слоновой кости для производства игральных костей. Кости изготовляли, а также ввозили из провинции совершенно беспрепятственно; все, чего от мастеров требовали уставы, это работать честно — им запрещалось утяжелять кости, заливая их свинцом или ртутью, делать кости «mépoints», у которых на двух гранях было равное число точек, и кости «longnés» — натертые магнитом. Кто выпускал такое шулерское изделие, приговаривался к пяти су штрафа, а сам предмет бросали в огонь.

На низшие классы общества психоз игры в кости обрушился подобно эпидемии губительной болезни. Богатых он вполне мог разорить, а тех, кто играл на последний денье из кошелька и последний плащ, просто уничтожал.

Плотность рыночных местечек в средневековой Англии (графство Дербишир, ок. 1300 г.): 1 — рыночные центры; 2 — населенные пункты. Радиус окружностей — 10 км

Торговые сделки были характерны для средневекового общества во все века его существования. Даже в период раннего феодализма, при полном господстве натурального хозяйства, торговля окончательна не исчезала, хотя и не носила регулярного характера. Ее роль увеличилась с появлением товарно-денежных отношений, вызванных возникновением и развитием средневековых городов; торговая деятельность становится неотъемлемой чертой феодального общества.

Средневековая торговля имела ряд специфических особенностей. Ведущая роль принадлежала в ней внешней, транзитной торговле; натуральностью хозяйства, в принципе существовавшей в любом феодальном обществе, объясняется тот факт, что основная масса предметов потребления производилась в самом хозяйстве, на рынке приобреталось лишь то, чего не было (или не хватало) в данной местности. Это могло быть вино, соль, сукно, хлеб (в неурожайные годы), но чаще всего это были левантийские восточные товары. Восточные товары (специи) подразделялись на две группы. К «грубым специям» относились различные ткани (шелк, бархат и пр.), квасцы, редкие металлы,  т.е. те предметы, которые отмеривались и отвешивались на локти, квинталы или поштучно. Собственно «специи» измерялись на унции и гроссы; это были главным образом пряности (гвоздика; перец, имбирь, корица, мускатный орех), красители (индиго, бразиль), благовонные смолы, лекарственные травы. Роль восточных товаров в быту западноевропейских народов была чрезвычайно велика. Целые отрасли европейской экономики (шерстоткацкое производство, например) зависели от заморских красителей и квасцов, мясная по преимуществу пища самых разнообразных слоев населения требовала большого количества острых приправ, наконец, ряд снадобий восточного происхождения (разные травы, истолченный рог носорога, даже сахар) являлись редкими и, как тогда казалось, единственными лекарствами. Но, несмотря на потребность европейского рынка в этих товарах, масштабы торговли ими, как будет показано ниже, были незначительны.

Внешняя, транзитная торговля прошла через все средневековье, меняя только свои масштабы, направление, характер. Иной была судьба местной, внутренней торговли.

Местная торговля,  т.е. товарный обмен продукции ремесла и сельского хозяйства, в серьезных масштабах возникла в развитое средневековье, в результате развития городов и особенно после распространения денежной ренты. Господство денежной формы ренты привело к массовому вовлечению деревни в товарно-денежные отношения и созданию местного рынка. Поначалу он был очень узок: на нем выступала относительно небольшая часть крестьянской продукции, да и покупательные способности мелкого города были весьма ограничены; к тому же цеховая монополия и торговая политика городов принуждали крестьянина торговать только на данном рынке, только в соседнем городе. Рыночные связи большинства средневековых городов были небольшими. Так, в Юго-Западной Германии городские дистрикты в целом не превышали 130-150 кв. км, в Восточной Германии — 350-500 кв. км. В среднем на континенте городки располагались в 20-30 км друг от друга, в Англии, Фландрии, Нидерландах, Италии — еще ближе. Известный английский юрист XIII в. Брактон полагал, что нормальное расстояние между рыночными местечками не должно превышать 10 км. Очевидно, на практике существовало неписанное правило, по которому до ближайшего рынка крестьянин мог добраться за несколько часов (на быках!), чтобы успеть в тот же день вернуться обратно; такое положение считалось нормальным. В качестве товаров на таком рынке выступала самая разнообразная сельскохозяйственная продукция округи и необходимые массовому покупателю ремесленные изделия. Естественно, что характер этих рыночных связей был неустойчив и всецело зависел от урожайности текущего года.

Сандро Боттичелли. Молодая женщина получает дары от Венеры и трех граций. 1486–1490 годы