На протяжении долгого времени главным оружием самурая были лук и стрелы, а не меч. Воинское ремесло и образ жизни воина именовали «путь коня и лука» (кюба-но мити), потому что воины были конными лучниками. В наши дни древнее искусство стрельбы из лука верхом (ябусамэ) можно увидеть в святи­ли­щах как ритуаль­ное действо. Конных японских лучников, несущихся навстречу врагу, мы ви­дим на иллюстрированных свитках о монгольском нашествии конца XIII века «Моко сюрай экотоба» (самурай Такэдзаки Суэнага заказал их, чтобы увековечить собственные подвиги и получить награду).

С XIV века во время боя начинают использовать «длинный меч» дайто, однако управлять лошадью и сражаться с мечом в руке было неудобно, поэтому в массовых сражениях главным оружием оставался лук, а также копье. Воина, первым сокрушившего врага в бою, почетно называли «первый всадник» (дайити нори) или «первое копье» (дайити яри).

Меч использовали во время ближнего боя после того, как всадник спешивался с лошади. Такая техника боя отличалась от европейской, что сильно удивило португальского иезуита Луиша Фройша (1532–1597), в то время проповедо­вавшего в Японии. Мечом отрубали головы поверженным врагам, чтобы потом, вымытые и позолоченные, предъявить их сюзерену как свидетельство воинских заслуг.

Катана (фактически — двуручная сабля с изогнутым клинком) становится главным оружием и подтверждением социального статуса самурая в эпоху Эдо, поэтому ее хранили как важную семейную реликвию. В это же время разра­ба­тывается искусство владения мечом и открываются школы додзё, обучающие фехтованию на бамбуковых мечах.

На изображении воин середины — второй половины X в. Так мог выглядеть знатный дружинник князя Святослава Игоревича. Реконструкция проведена по материалам кургана Гульбище под Черниговом (раскопки Д Я. Самоквасова 1872 г.). Похороненный в кургане воин мог бы послужить прототипом былинного богатыря, так как это был человек огромного роста (около двух метров), что при среднем росте средневекового мужчины в 160— 170 см было просто невероятным.

Шлем — стальное сфероконическое наголовье. Имеет сегментную четырехчастную конструкцию с добавлением венца и фигурного навершия. Лобный и затылочный сегменты наложены поверх боковых. Все детали соединены посредством заклепок. В налобной части расположена позолоченная бронзовая полукруглая пластина. Шлем снабжен кольчужной бармицей. Корпусной доспех — кольчуга с короткими рукавами. Поверх надет шелковый кафтан, отороченный мехом. Кафтан распашной, застегивается на груди при помощи металлических позолоченных крючков и петель. Щит — круглой формы с центральным умбоном. Собран из деревянных реек толщиной не более 10 мм посредством клея и нагелей на деревянном же каркасе изнутри. Плоскость щита и его кромка обтянуты кожей. Стыки кожаных полос на кромке могли скрепляться несколькими (пять—шесть) стальными скобами. Наступательное вооружение — копье и меч. Меч каролингский — самый большой меч подобного рода из найденных до сих пор. Общая длина 1м 26 см Ширина у гарды 60 мм. Конская упряжь реконструирована по материалам курганного комплекса Гнездово под Смоленском. В снаряжении воина органично сочетаются европейские и восточные влияния. Европейский меч сопровождается булгарским наборным поясом и кафтаном. Шлем имеет местное русское происхождение, но традиция изготовления и употребления подобных наголовий относится к Центральной Азии.

Хотя оценки численности населения в Средние века остаются гипотетическими, можно выделить основные элементы динамики, которая все сильнее ощущается после тысячного года: в ее основе лежит изменение демографического положения, которое сопоставляется с развитием экономики. Именно в этой системе координат выстраивается траектория развития письменной культуры. На рубеже X и XI веков ситуация меняется, и Западная Европа переживает определенный подъем: около 1100 года на континенте всего 40 миллионов жителей, но к 1300 году их уже почти 75 миллионов. В XI веке Францию населяло около 6 миллионов жителей, а по оценкам «Состояния приходов и дворов» (État des paroisses et des feux), составленного по распоряжению короля в 1328 году, королевство, на тот момент самое густонаселенное в Европе, насчитывает уже 16–17 миллионов жителей. В период с 1087 года по конец XV века население Англии вырастает с 1,3 до 3,4 миллионов. И когда Рауль Глабер говорит о «белом покрывале церквей», покрывшем Западную Европу в XI веке, он свидетельствует о росте численности и укреплении поселений.

Но за прекрасным XII столетием и апогеем XIII века следуют более тяжелые времена: начиная с 1340-х годов (иногда раньше, с 1270 года в Кастилии), мы отмечаем демографическое плато, а затем резкий спад, который приведет к тому, что около 1400 года население будут составлять уже менее 50 миллионов жителей. К природным катастрофам (чума в период 1347–1350 годов унесла жизни, по крайней мере, 30 % населения Европы, а в наиболее незащищенных городах, например, в средиземноморских портах, даже 50 %) добавляются бесконечные войны, прежде всего Столетняя война (длящяяся, в совокупности, с Битвы при Креси 1346 года до Битвы при Кастийоне 1453 года). Кризис еще больше усугубляют бунты, голод, беспорядки и постоянная нестабильность. Рост возобновится только в XV веке, но только к его концу численность населения достигнет уровня 1300 годов (более 80 миллионов жителей).

И хотя в итоге мы наблюдаем низкую плотность населения, частые кризисы, усугубленные регулярным возвращением эпидемий чумы, общая динамика становится все же более благоприятной.

Демографический рост, каким бы хрупким он ни был (как покажет кризис XIV века), стал возможен благодаря прогрессу в сельском хозяйстве, транспорте и торговле. В целом преобладание остается за первичным сектором, но сельский мир переживает глубокие перемены. В XI и XII веках происходит освоение новых пахотных земель и начинают применяться новые технологии как в сельском хозяйстве, так и в некоторых видах переработки: водяные, а затем и ветряные мельницы используются для помола зерна, в текстильном производстве и кузнечных цехах и, наконец, в производстве бумаги. В Англии в «Книге Судного дня» 1085–1087 годов насчитывается уже более 5600 мельниц:

[Мельница], изобретенная для того, чтобы молоть зерно, вскоре начинает использоваться и для других целей: чтобы давить кору для дубильщиков, орехи и оливки, минералы и свежесотканное полотно, добиваясь большей его плотности…

Внедрение инноваций подстегивает развитие, которое обычно ускоряется путем накопления: это «первая промышленная революция Европы» (Фернан Бродель), революция лошадей и мельниц, которая произошла в XI–XIII веках и позволила накормить большее число людей. Рост производства и населения происходят одновременно.

В средние века именно города становятся основным местом действия прогресса. Рост урбанизации и внедрение инноваций предполагает глубокую трансформацию сельской местности. Особое пространство городов также является определяющим элементом для изменений в области письменной культуры. В первую очередь, речь идет об изменениях в социальной и политической сферах: в городе появляются новые общественные структуры и профессии, формируются новые способы выражения общественного мнения. Общество Высокого Средневековья и эпохи Каролингов было аграрным, но в XI веке граница перейдена и начинают развиваться центры урбанизации, которые становятся носителями нововведений во всех областях, включая системы символов и письменности:

Под действием демографического роста происходит революция городов: никогда еще они не росли так быстро, друг рядом с другом. Четкое разграничение и «разделение труда», порой очень жестокое, устанавливается между деревней и городом, который забирает себе всю промышленную деятельность, становится двигателем накопления, роста, местом возрождения денежного обращения

При этом география урбанизации смещается на Запад, тогда как прежде крупными городами представлены были только великие средиземноморские цивилизации, Византия и арабо-мусульманский мир. Возьмем первые европейские метрополии (более 50 000 жителей): в начале XIII века все они еще относятся к миру Византии или ислама (Константинополь, Багдад, Каир), но постепенно равновесие смещается, сначала в сторону Италии, а затем и других регионов. В середине XIV века список метрополий включает в себя четыре итальянских города (Венецию, Геную, Милан и Флоренцию), к которым позднее присоединится Неаполь. Так же около 1350 года, и несмотря на эпидемию чумы, выходит из тени Северо-Западная Европа с ее Парижем (80 000 жителей) и Гентом (60 000 жителей). Конец XV века отмечен исчезновением независимой Бургундии (и упадком Гента) и подъемом Иберийского полуострова: Валенсия и Лиссабон занимают свои места в этом списке.

На изображении для каждого периода в двух колонках указывается число городов, насчитывающих более 50 000 жителей и от 20 000 до 50 000 жителей.

Еще сильнее изменения заметны на уровне больших городов, насчитывающих от двадцати до пятидесяти тысяч жителей. Опережение Италии, все еще ощутимо, но оно начинает ослабевать, уступая место другим регионам, из которых к 1500 году мы выделим два: во-первых, Иберийский полуостров с Гранадой (последняя мусульманская столица Европы перешла к христианам в 1492 году), Севильей, Толедо и Барселоной; во-вторых, Нидерланды и Северо-Западная Европа с Антверпеном, Брюгге, Брюсселем, Гентом, Лиллем, Кёльном и Лондоном. Другие центры, такие как Медина-дель-Кампо, Вальядолил или Сарагоса, уже близки к этому уровню. Можно констатировать, что в период с конца XII века по конец XV века динамика урбанизации смещается сначала в сторону одной только Италии, а затем и Западной Европы, на фоне Византии и исламского мира.

Половина фальшивого дирхама. Воспроизводит монету аббасидского халифа Харуна ар-Рашида, чеканенную в 802–805 годах

Уже в кладах куфических монет IX века, найденных на территории Древней Руси, обнаруживаются фальшивые дирхамы, изготовленные из недрагоценных металлов и покрытые серебром или другим металлом серебристого цвета. Для выявления обмана монеты гнули, царапали и пробовали на зуб (под покры­тием поддельного дирхама обнаруживалось недрагоценное ядро).

Конница на Руси
Ч.1

Конница на Руси как самостоятельная а затем и решающая боевая сила зародилась в X в. Славяне, подобно многим северным и западным народам, широко использовали коней в качестве средства передвижения, а также для нужд сельского хозяйства. Необходимым домашним животным конь сделался, видимо, уже на заре истории славян в первые века нашей эры. Тем не менее воевать в конном строю славяне не умели и в раннем Средневековье предпочитали биться пешими, подобно дедам и прадедам. Надо отметить, что с момента широкого внедрения коня в военный обиход, хотя бы как транспортного средства, превращение его в «живое оружие» было делом нескольких десятилетий. Тем более, создание первого государственного образования — Киевской Руси — потребовало некой универсальной и мобильной силы, способной эффективно действовать на всей территории страны. Первые конные походы зафиксированы в летописи под 907 и 944 гг. Ко времени же князя Владимира Святославича, то есть к 980 г., конница является вполне самостоятельной военной силой.

Стоит остановиться на проблемах генезиса конницы на Руси подробнее. Процесс дифференциации пехоты и конницы был определяющим в развитии европейского военного дела X—XI вв. Подробности о военном деле славян раннего Средневековья мы узнаем в основном из иностранных источников. Арабские и византийские авторы единодушно отрицают боевое использование славянами коней. Лев Диакон, описывая события 970 г, однозначно на это указывает. Араб Ибн Мискавейх в рассказе о походе русов на Бердаа (на Каспии) в 943 г. описывает их как исключительно пеших воинов. Достаточно прозрачные сообщения имеются и в русских летописях. Например, при заключении мира в 968 г. печенеги в качестве даров преподнесли русам коней, стрелы и сабли, а русы ответили подарком из мечей, броней и щитов. Однако уже во время этой летописной записи на Руси складывается новый обычай ведения войны на коне. Этому способствовали многие факторы. Сложение государства потребовало ведения завоевательных походов, обороны территорий, регулярного сбора дани, для чего конница подходила лучше всего. Кроме того, война с конными кочевниками на востоке и юго-востоке была немыслима без конного же войска. Частые походы на Византию также стимулировали развитие конницы для противостояния традиционно сильной кавалерии императоров.

Одно из ранних свидетельств использования коня в бою русами относится к 971 г. Тогда в битве под городом Доростолом дружина Святослава Игоревича атаковала византийских катафрактариев в конном строю, о чем сообщает «История» Льва Диакона. Первые опыты закончились неудачей — конница катафрактариев была слишком сильна для не обученных верховому бою дружинников. Несмотря на неудачу под Доростолом и скорую гибель Святослава, его потомки осознавали важность создания сильной конницы и поддержали начавшийся процесс. Нарастающее расслоение общества и выделение воинского сословия еще более стимулировали его. Дружинники князя в качестве гвардии и наиболее квалифицированной части войска должны были быть опорой своего господина, сопровождая его как в разъездах, так и в бою. В результате дружина вынуждена была «пересесть на коней». Конное войско обеспечило эффективный отпор кочевникам — печенегам. Вскоре русские смогли наносить ответные удары в Степь. К XI в. конница становится грозной силой, способной самостоятельно решать любые тактические задачи. В последующие двести лет роль конницы на полях сражений делается решающей по всей Европе. С тех пор любое военное предприятие строится главным образом на обеспечении действий конных соединений. Победа конницы означало победу войска в целом.

Конница на Руси
Ч.2

Тактика конного боя на раннем этапе, видимо, была предельно простой, а сами действия конницы зачастую носили подчиненный характер. Атака «лавой» с активной перестрелкой на сближении и решительная сеча до окончательного исхода, после чего — преследование проигравшей стороны. В таких условиях управление войском было крайне затруднено, учитывая стремительность действий противоборствующих сторон. Кроме того, грохот копыт атакующей конницы и звон стали сильно снижали слышимость отдельных команд, что усугублялось наличием шлемов с толстыми стегаными подшлемниками. Уровень строевого взаимодействия был, очевидно, крайне невысок из-за слабой дисциплины и отсутствия строевых упражнений конных дружин. Конное сражение в результате было одноактным. Роль полководца сводилась к верному выбору места боя, правильному расположению войск и последовательному введению в бой резервов, если таковые имелись. В X столетии роль конницы и ее удельный вес в войске были относительно невелики. Так курганный материал этого времени содержит не более 20% захоронений с конским убранством. Пехота оставалась основой войска. Даже в XII в. во время максимального расцвета конницы князья зачастую не решались выступать в поход без «пешцев», хотя в этот период они исполняли вспомогательную функцию.

В X—XI вв. специализация конного бойца практически отсутствовала. Каждый дружинник являлся универсальным воином, владевшим всеми видами наступательного вооружения. Однако уже в XI в. начинается процесс дифференциации функций конников. Выделяется легкая и тяжелая конница — лучники и копьеносцы. Одно из первых упоминаний лучников как самостоятельной части войска относится к 1093 г. (Лаврентьевская летопись). Тем не менее можно предположить, что разделение по родам оружия началось несколько раньше. Например, Галл Аноним (польский хронист) упоминает лучников уже в 1018 г. В состав легкой конницы входили все, кому не хватало средств на дорогое тяжелое снаряжение — рядовые «черные» люди, дворовая челядь, союзные кочевники «яко простии люди суть суще и половец», а также дружинная «молодь».

Вооружение раннего Средневековья отличалось крайней простотой и одновременно роскошным, почти варварским, декором. То есть всякий, кто мог позволить себе столь дорогую вещь, как шлем, однозначно имел средства на его отделку. Защитное вооружение этого периода представляло собой нечто среднее между собственно боевым средством и шаманским убранством. Итальянский медиевист Франко Кардини остроумно сравнивает воина «темных веков» с шаманом. В самом деле, столь фрагментарное бронирование (в лучшем случае — короткая кольчуга и шлем) очень напоминает гремящее одеяние языческого жреца и в равной мере призвано отражать как силы злых духов, так и вполне материальные копья и стрелы неприятеля. Сходство усугублялось обильным использованием при украшении оружия таких «магических» металлов, как золото и серебро, которые никогда не мыслились просто красивым материалом. Над золотом, которое своим цветом напоминало солнце, не было властно время, что автоматически наделяло его божественными и магическими качествами.

Дорогие подписчики, после 3 месяцев перерыва наконец-то сделал видеоролик. Надеюсь вам понравится!
P.S. поддержите любимого админа, дайте лайк!

https://youtu.be/LiY2fpNnKHE?si=RCobHuAyl5hPziXN

Суть городской цивилизации заключается в разделении труда, тогда как аграрная экономика характеризуется самодостаточностью отдельной общины. Город, это скопление людей, которые в получении своего пропитания зависят от продуктов, поступающих извне (Вернер Зомбарт), естественным образом становится местом изобретения иных моделей потребления, а, следовательно, и жизни.

Типология городов, которую широкими мазками обрисовал Макс Вебер, имеет три модели успеха, зачастую сочетающиеся друг с другом. Обратимся, прежде всего, к городу ремесленников, такому как Шартр – город рынков и экономическая столица региона Бос. В пригородах, разрастающихся за городскими стенами в XI веке, в больших количествах селятся ремесленники. Инновации данной модели возникают у русла рек, где происходит выделка кожи и шерсти до тех пор, пока эти виды деятельности не будут разведены. Богатство города находит яркое воплощение в строительстве собора Нотр-Дам, а также в значительности кафедрального капитула, состоящего из 72 членов (!), чьи доходы были одними из самых высоких во всем королевстве. Можно догадаться, что столь благоприятные обстоятельства не могли не сказаться на письменной культуре, вне зависимости от ее связи: с епископами, капитулами, многочисленными монастырями, мелкими школами или престижной школой при кафедральном соборе.

Вторая модель, которую представляют города, добившиеся самых грандиозных успехов, – город-центр торговли и, прежде всего, крупной торговли. Это характерно для Италии в эпоху, когда люди из Западной Европы, во главе с итальянцами, прочно осели в Византии и в крупных центрах Восточного Средиземноморья, где они контролировали торговлю. На севере ганзейской сетью руководят Брюгге, Любек и Лондон. Брюгге в XIV веке – место транзита шерсти и таможенный склад ганзейских городов: этот период процветания продолжается при бургундских герцогах (после 1384), когда присутствие или близость двора способствует развитию интеллектуальной и художественной деятельности. Наряду с людьми книги (переписчиками, каллиграфами, миниатюристами, книготорговцами, а затем и печатниками) свою деятельность развивают художники во главе с Ван Эйком (ум. 1441) и Мемлингом (ум. 1494).

На внутренних территориях роль центров обмена, регулирования и перераспределения товаров и ценностей играют города крупных ярмарок, от ярмарок Шампани до больших итальянских, французских (Лион), испанских (Медина-дель-Кампо) и немецких (Франкфурт-на-Майне). Подъем таких городов, как Лейпциг в XV веке, также связан с их центральной функцией в обмене товарами, в данном случае между германским и славянским мирами.

Третья модель – княжеский город, в котором одновременно находятся более или менее богатый и пышный двор и административные службы, контролирующие определенные территории. В срединной Франции вокруг долины Луары в эту схему вписываются такие города, как Нант, Анже или Бурж. Остановимся на мгновение на этом последнем примере. Для историка понимание рождается из диалектического взаимодействия разных уровней анализа, взаимодействия крупных образований на локальном уровне, которые в свою очередь выступают в качестве иллюстрации и увеличительного стекла. Траектория развития Буржа подтверждает общую эволюцию, при этом иллюстрирует переход от одной успешной модели к другой. Могущественный галльский город в римскую эпоху стал столицей провинции Аквитания. Во время распада древнеримского мира крепостные стены защищают город от набегов. Многие здания указывают на значение Буржа как религиозной столицы, еще более усиленное тем, что он стал резиденцией примаса Аквитании. В эпоху возрождения городов в X веке основываются приходы (Сент-Бонне) и «бурги» – поселения, которые выстраиваются вдоль пути к городским воротам и принимают растущее население, которое, в свою очередь, осваивает новые ремесла. В 1093 году здесь возникает культурный центр – бенедиктинское аббатство Шезаль-Бенуа, чья богатейшая библиотека будет полностью реорганизована в 1488 году аббатом Пьером дю Ма, а позднее частично отойдет бенедиктинцам ордена св. Мавра

Монетарная система средневековой Европы

После падения Римской империи монетная система Рима сохраняла свое существование; в ходу оставались римские золотые солиды и серебряные денарии. Изменение денежной системы на континенте относится к эпохе Каролингов и приписывается Карлу Великому. Тогда во владениях Карла (а позже фактически во всех странах Западной Европы) была введена серебряная монета — денарий. 12 денариев составляли солид, 20 солидов — либру (фунт).

Эти монеты распространились по всему континенту, получив в разных странах свои национальные наименования: во Франции — ливр, су, денье; в Италии — лира, сольди; в Англии — шиллинг (солид) и пенс (денарий); в Германии — пфеннинг (денарий). С XI—XII вв. во Франции, Германии, а позже и в Скандинавских странах широкое распространение получила серебряная марка, равная приблизительно 2/3 фунта. С развитием городов прогрессирующее снижение стоимости денариев вызывает необходимость введения более полноценной монеты — «толстых» денариев: итальянский гроссо, английский грот, французский гро, немецкий грошен, пражский грош. Эти деньги становятся основой расчетов в крупной (внешней) торговле; в обычных же, мелких сделках продолжали доминировать прежние денарии (денье, пфеннинги, пенсы). В рамках каждой страны они были чрезвычайно разнообразными и имели различную стоимость. Так, в Северной и Средней Италии в середине XIII в. существовало пять основных денежных районов: венецианский, миланский, флорентийский, генуэзский и пьемонтско-савойский, в каждом из которых доминировала своя местная монета, одинаковая по названиям, но разная по ценности. Во Франции основное соперничество шло между парижским и турским денье, причем преобладание было за последним. Нередко местная монета выходила за пределы своей территории и функционировала в других странах; английские пенсы, например, имели хождение во Франции, пражские гроши — в Германии. Поэтому установление точного ареала средневековых денежных систем — задача большой сложности, решаемая по-разному в каждом конкретном случае.

До XIII в. страны Западной Европы не имели собственной золотой монеты: при крупных торговых операциях и других расчетах использовались слитки из драгоценных металлов или их лом. В средиземноморской торговле были в ходу арабские (манкузии, маработины) и византийские (перперы) золотые монеты. Лишь в XIII—XIV вв. начинается чеканка европейской золотой монеты: в Италии — флорины (Флоренция), дженовины (Генуя), дукаты (Венеция); во Франции — экю, флорины и др.; в Германии — гульдены. Эти золотые деньги с самого начала становятся фактически интернациональным средством платежа, получив широкое распространение во многих странах.

В целом средневековое денежное обращение, несмотря на кажущееся однообразие, характеризуется исключительной пестротой и сложностью: поначалу почти каждый знатный сеньор, а также крупные города обладали правом чеканки собственной монеты, которая, несмотря на однообразие названий, отличалась от соседней как содержанием драгоценного металла, так и реальной ценностью. Кроме того, широко распространенный процесс «порчи» и падения реальной стоимости монеты делал монеты разных лет выпуска неодинаковыми даже для одной и той же области. Так, во Флоренции за столетие (с начала XIV до начала XV в.) стоимость разменных денег упала почти втрое (с 29 до 80 солидов за флорин). Пестрота денежного фонда к концу развитого средневековья несколько уменьшалась в связи с ростом ареала общегосударственной королевской монеты (Англия, Франция, Испания).

Структура армии Вильгельма завоевателя

Структура войска Вильгельма Нормандского впоследствии станет классической. Помимо обслуги главную численность войска составляли тяжелые конники — основная ударная сила и пехотные отряды обеспечения — лучники. Тактика конницы имела в основе небольшие сплоченные отряды — «конруа». Они состояли, как правило, из 5—10 человек, которые строились в одну или две шеренги и атаковали сомкнутыми массами стремя к стремени. В случае необходимости компактный строй имел возможность отступить и перестроиться для новой атаки под прикрытием других таких же отрядов. Известным недостатком подобной организации была низкая управляемость отдельных отрядов в бою и их малая численность для решения самостоятельных тактических задач. Несомненным плюсом была общая устойчивость такого порядка, ведь неудача и отступление одного отряда ничего не решали для армии в целом. Невзирая на новую тактику и развитое вооружение, практиковался старый метод владения копьем, когда укол наносился на вытянутой руке. Только это отделяло соратников Вильгельма от настоящего рыцарского боя. Однако, спустя всего тридцать лет, византийская императрица Анна Комнина, описывая воинов Первого крестового похода, говорила, что франкский рыцарь, зажав копье подмышкой и пустив коня во весь опор, способен пробить стену Константинополя. Трудно придумать более точную характеристику отработанному таранному удару с упором в стремена и высокую заднюю луку седла, который определит тактику рыцарского боя на столетия вперед. Даже народы, не воспринявшие рыцарской культуры или воспринявшие ее позднее, оценили и взяли на вооружение этот смертоносный прием, несомненно, являвшийся самым передовым способом непосредственного боевого контакта отдельных конных воинов и целых конных масс.

Крупное землевладение в эпоху феодализма было неразрывно связано с властью над крестьянами, с политическим могуществом. Феодалы владели не только сёлами и городами, но и имели на территории своих вотчин укреплённые замки, содержали войска, собирали налоги, взимали проездные пошлины и торговые поборы. Они были привилегированным сословием, именовали себя «благородными», имели наследственные прозвища, знамёна и гербы. Феодалы могли судить своих крестьян, подвергать их заключению, пыткам, даже казнить. Помимо государственной администрации в вотчинах у крупных панов и монастырей были свои военачальники и воины, сборщики податей и пошлин, следователи и судьи, тюремщики и палачи. Крупные духовные и светские феодалы очень мало зависели от центрального правительства, не соблюдали его законов, многие магнаты чувствовали себя почти самостоятельными государями. Они воевали между собой, имели своих вассалов — рыцарей, раздавали им земли либо отдельные доходные статьи, которые отнимали по своему усмотрению. В самом низу феодальной иерархической лестницы находились мелкие земаны, державшие земли более крупных феодалов и обязанные за это нести службу, чаще всего военную, в пользу последних. Крупные феодалы в свою очередь являлись вассалами могущественных панов или богатых монастырей. Такая феодальная лестница насчитывала иной раз немало ступеней от мелкого шляхтича до короля, который считался верховным сюзереном всех феодалов страны. На практике королям приходилось покупать верность своих сильных вассалов подачками и уступками, так что земельные владения чешских королей постепенно сокращались, а вотчины панов, епископов и монастырей неуклонно росли.

Вотчины, принадлежавшие одному феодалу-владельцу, были фактически не связаны между собой сколько-нибудь прочными экономическими нитями. Хозяйство в них велось одинаково, результат был примерно один и тот же, и потому отдельные вотчины вполне могли обходиться одна без другой. Связующим звеном между ними выступал феодал, собственностью которого они являлись. При таком положении дел хозяйство велось в сущности одинаковым способом и во владениях магната, насчитывавшего десятки вотчин, и во владениях земана, всё имущество которого составлял полуразвалившийся, но укреплённый двор да несколько ланов земли.

В каждой вотчине пан или монастырь обычно присваивали себе лучшие и наиболее удобно расположенные участки. Поэтому барская запашка не представляла собой сплошного массива. Она была разбросана самым причудливым образом вперемежку с крестьянскими наделами. Неизбежная при этом чересполосица создавала в каждом феодальном хозяйстве принудительный севооборот. Господские участки обрабатывались и убирались принудительным барщинным трудом крестьян — держателей наделов. Сельскохозяйственная техника оставалась чрезвычайно низкой. Собственного сельскохозяйственного инвентаря феодалы обычно не имели или почти не имели. Крестьяне работали на барской запашке с помощью тех же орудий и скота, которыми пользовались на своих полосах. Так как подневольный труд крестьян был малопроизводителен, общий уровень сельскохозяйственного производства в стране поднимался очень медленно и главным источником повышения доходов феодала было усиление эксплуатации крестьян.

В XV веке богатство торговой городской верхушки, ее связи со двором и с королевской администрацией, а также ее роль покровителя искусств иллюстрирует карьера Жака Кёра (Бурж, 1395/1400 – Шио, 1456) и продвижение династии Лальман – по всей видимости, переселившихся из-за Рейна в XIII веке. Лальманы, которые поначалу торговали сукном, со временем получают важные финансовые должности (сборщики податей в Нормандии и Лангедоке) и закрепляют за собой должность мэра города Буржа. Участвуя в транспортировке произведений искусства из Италии в Амбуаз (1495), а также в ряде проектов королей в регионе, они собирают коллекцию иллюминованных рукописей и устанавливают отношения с Клеманом Маро (который напишет их эпитафии), а также с печатником и книготорговцем Жоффруа Тори. Их резиденция, украшенная в итальянском стиле, в начале XVI века одна из самых пышных в городе. Эксплицит рукописи «Иудейских древностей» Иосифа Флавия, законченной в 1489 году, проливает свет на отношения между семейством меценатов и переписчиками (в данном случае Николя Гомелем) или художниками-миниатюристами:

Здесь кончается XX и последняя книга иудейских древностей […], которую заказал переписать благородный Жан Лальман, главный сборщик податей в Нормандии […] своему скромному и преданному слуге Николя Гомелю..

Завершается возвышение города основанием Людовиком XI в 1463 году университета, который стал одним из главных учебных заведений королевства в эпоху Возрождения. Тем не менее Бурж ожидает период застоя, вызванный пожаром 1487 года, упадком ярмарок (не выдержавших конкуренции с Лионом), повторяющимися бедствиями, отъездом двора и пресечением династии герцогов Берри… Мы могли бы привести и другие примеры: в Бурже, так же как в Пуатье и других городах, на первом этапе развития преобладают общие факторы, прежде всего демографического и экономического характера, а на втором этапе уже факторы более «политические».