Дорогие подписчики, а админ про вас не забыл! Как и обещал, буду раз в месяц отправляться в место связанное со средними веками. Сегодня посетим замок под названием Пескова скала. Да, если вам название напоминает пса, то так и есть.
По словам хрониста Яна Длугоша, замок Пескова Скала был построен в первой половине XIV века королём Казимиром III Великим как часть цепи пограничных укреплений и сторожевая башня на пути из Малой Польши в Силезию. Однако, возможно, он просто перестроил уже существующее сооружение, поскольку в документе 1315 года упоминается уже существующий замок «Пескенштейн».
В 1377 году король Людовик I Венгерский пожаловал замок Шафранцу из Лучиц, как сообщает хронист Ян Длугош, чтобы уладить спор, возникший между шляхтой и венгерским окружением правителя. С тех пор Пескова Скала стала резиденцией рода Шафранцев более чем на два столетия, но изначально замок принадлежал им в качестве залога от короля Владислава Ягелло в 1386 году. Заём в размере 500 гривен, вероятно, так и не был возвращён, что позволило Петру Шафранцу, краковскому управляющему, именовать себя «Петрус из Песковой Скалы» (хотя его также писали «из Лучиц»). Семья получила право собственности только в 1422 году, когда Владислав Ягелло установил налог в размере 2 грошей с лана и передал замок и окрестные деревни Петру Шафранцу, краковскому камергеру.
Род Шафранцев пользовался значительным влиянием при дворе Владислава Ягелло, что позволяло его членам занимать высокие должности и накапливать значительные богатства. Ситуация изменилась во время правления Казимира IV Ягеллона, когда некоторые представители рода, отличавшиеся склонностью к насилию, решили поправить своё благосостояние путем разграбления кОрОванов и использовали замок как плацдарм для нападений на купцов, путешествовавших по пути, соединявшему Краков с Силезией, который проходил через долину реки Прондник. Предположительно, нападение стало причиной королевской немилости Петра Шафранца, камергера, который умер в 1458 году. Кшиштоф Шафранец, правнук первоначального владельца, был обезглавлен в Вавельском замке в 1484 году за свои грабительские набеги.
Между 1542 и 1580 годами готический замок был преобразован в резиденцию в стиле ренессанс, которую современники описывали как исключительно элегантную. Однако, ренессанс это фу, мы тут про средние века.
Замок был построен на скалистом мысе, выступающем в долину реки Прондник, протекающей на юг. Природный рельеф обеспечивал наилучшую защиту: крутые склоны и каменные эскарпы на юге и западе, где перепад высот между долиной и мысом достигал около 40 метров. С северной стороны высокие склоны также спускались в овраг, а с восточной стороны мыс соединялся с оставшимся плато. Там же была проложена слегка возвышающаяся подъездная дорога.
В конце XV века замок был укреплён с восточной стороны двумя цилиндрическими башнями, приспособленными для стрельбы из ручного огнестрельного оружия. Южная башня имела внутренний диаметр около 5,8 метра. Восточная башня имела внутренний диаметр 6 метров, а толщина стен у основания достигала 2 метров.
Замок Пескова Скала в настоящее время является одним из наиболее хорошо сохранившихся памятников Краковско-Ченстоховской возвышенности, но, к сожалению, готических элементов сохранилось мало. Среди полностью сохранившихся средневековых сооружений – одна из двух башен XV века, защищавших замок с востока. Другая сохранилась только до уровня второго этажа, будучи опущенной во время ренессансной реконструкции и интегрированной в более новые здания.
Кстати, в замке имеется колодец вырубленный в скале и достигающий глубины в 51 метр.
#путешествуя_по_средневековым_местам
По словам хрониста Яна Длугоша, замок Пескова Скала был построен в первой половине XIV века королём Казимиром III Великим как часть цепи пограничных укреплений и сторожевая башня на пути из Малой Польши в Силезию. Однако, возможно, он просто перестроил уже существующее сооружение, поскольку в документе 1315 года упоминается уже существующий замок «Пескенштейн».
В 1377 году король Людовик I Венгерский пожаловал замок Шафранцу из Лучиц, как сообщает хронист Ян Длугош, чтобы уладить спор, возникший между шляхтой и венгерским окружением правителя. С тех пор Пескова Скала стала резиденцией рода Шафранцев более чем на два столетия, но изначально замок принадлежал им в качестве залога от короля Владислава Ягелло в 1386 году. Заём в размере 500 гривен, вероятно, так и не был возвращён, что позволило Петру Шафранцу, краковскому управляющему, именовать себя «Петрус из Песковой Скалы» (хотя его также писали «из Лучиц»). Семья получила право собственности только в 1422 году, когда Владислав Ягелло установил налог в размере 2 грошей с лана и передал замок и окрестные деревни Петру Шафранцу, краковскому камергеру.
Род Шафранцев пользовался значительным влиянием при дворе Владислава Ягелло, что позволяло его членам занимать высокие должности и накапливать значительные богатства. Ситуация изменилась во время правления Казимира IV Ягеллона, когда некоторые представители рода, отличавшиеся склонностью к насилию, решили поправить своё благосостояние путем разграбления кОрОванов и использовали замок как плацдарм для нападений на купцов, путешествовавших по пути, соединявшему Краков с Силезией, который проходил через долину реки Прондник. Предположительно, нападение стало причиной королевской немилости Петра Шафранца, камергера, который умер в 1458 году. Кшиштоф Шафранец, правнук первоначального владельца, был обезглавлен в Вавельском замке в 1484 году за свои грабительские набеги.
Между 1542 и 1580 годами готический замок был преобразован в резиденцию в стиле ренессанс, которую современники описывали как исключительно элегантную. Однако, ренессанс это фу, мы тут про средние века.
Замок был построен на скалистом мысе, выступающем в долину реки Прондник, протекающей на юг. Природный рельеф обеспечивал наилучшую защиту: крутые склоны и каменные эскарпы на юге и западе, где перепад высот между долиной и мысом достигал около 40 метров. С северной стороны высокие склоны также спускались в овраг, а с восточной стороны мыс соединялся с оставшимся плато. Там же была проложена слегка возвышающаяся подъездная дорога.
В конце XV века замок был укреплён с восточной стороны двумя цилиндрическими башнями, приспособленными для стрельбы из ручного огнестрельного оружия. Южная башня имела внутренний диаметр около 5,8 метра. Восточная башня имела внутренний диаметр 6 метров, а толщина стен у основания достигала 2 метров.
Замок Пескова Скала в настоящее время является одним из наиболее хорошо сохранившихся памятников Краковско-Ченстоховской возвышенности, но, к сожалению, готических элементов сохранилось мало. Среди полностью сохранившихся средневековых сооружений – одна из двух башен XV века, защищавших замок с востока. Другая сохранилась только до уровня второго этажа, будучи опущенной во время ренессансной реконструкции и интегрированной в более новые здания.
Кстати, в замке имеется колодец вырубленный в скале и достигающий глубины в 51 метр.
#путешествуя_по_средневековым_местам
👍39🔥22❤14👏5
Как же на самом деле живут люди в Средние века? И прежде всего — как они любят, если у них вообще есть любовь в современном ее понимании? Осознания индивидуальности еще не состоялось; мало у кого есть зеркало, и в портретной живописи главное вовсе не в том, чтобы набросать изображение, соответствующее действительности. Временами кажется, что тогдашняя жизнь очень трудна, пронизана чувством вины, отмечена тоской и жаждой искупления, опутана паутиной страхов и суевериями. Каковы же они в действительности, эта жизнь и эта любовь, — в неведомой стране, затерявшейся где-то между небесами и преисподней?
Может, средневековый человек действительно ближе к жизни, как писал сто лет назад историк Якоб Буркхардт: «Наша жизнь — коммерческое дело, а тогдашняя — бытие». В любом случае было бы досадно ретушировать картину той эпохи, а то и вовсе покрывать ее позолотой, ибо для идеализации жизни в Средние века существует очень мало оснований.
Цивилизаторская сила придает Средневековью почти непобедимую энергию, — сила, которая приводит в движение христианство в той же мере, в какой использует его. Христианское представление о «достоинстве» и о неповторимости индивидуума перед Богом подорвало язычество по меньшей мере идейно — и обуздало его.
Цена за это, правда, бесконечно высока: осуждение всего природного и свойственного живым существам, укрощение эроса, моральная дискредитация любви. «Человек сотворен из семени, вызывающего омерзение, — вдалбливает в голову своим согражданам в 1200 году папа Иннокентий III, — он зачат в похоти, в жаре сладострастия».
В Средние века невозможно было бы написать любовную историю, которую не восприняли бы как происки сатаны. Эротические чувства и сексуальное влечение стонут от удушающей хватки. Средневековье — пространство как для необузданных страстей, находящих выражение в грубом сексе и естественном их утолении, так и для беспощадной, исполненной ненависти борьбы против всех потребностей живого человека. Средневековая теология объявляет тело вместилищем греха, и это вместилище полагается «истязать» и «закабалять» до полного изгнания из него нечистой силы.
Истязать, пока не изгонишь бесов. «Смерть стоит на пороге похоти», — говорит Бенедикт Нурсийский, основатель ордена, названного его именем. Следствием было очищение, которое сегодня может вызывать у нас лишь улыбку, а тогда исполнялось столь же ревностно, сколь и непрерывно. Очищение и преодоление — вот проявления аскезы, которая не знала удержу.
То обстоятельство, что из осознания своей телесности и подавления этого чувства может возникнуть подобие сентиментальности, а то и любви, граничит с чудом. Предпосылка для этого — постепенная, осторожная «переоценка» женщины, которая перед этим считалась воплощением грехопадения, то есть была не выше, чем «грязь», «потаскуха», «порченое яблоко» и постоянно «открытые врата ада». Правда, перемена взглядов долгое время оставалась уделом ограниченного круга.
Средневековое мироощущение — словно меандр между страхом преисподней и любовной страстью, между суровым раскаянием и не поддающимся обузданию сексуальным наслаждением. В этой центральной эпохе западноевропейской истории отношение христианства к телесному и эротическому немного смягчается, но по-прежнему остается негативным.
Может, средневековый человек действительно ближе к жизни, как писал сто лет назад историк Якоб Буркхардт: «Наша жизнь — коммерческое дело, а тогдашняя — бытие». В любом случае было бы досадно ретушировать картину той эпохи, а то и вовсе покрывать ее позолотой, ибо для идеализации жизни в Средние века существует очень мало оснований.
Цивилизаторская сила придает Средневековью почти непобедимую энергию, — сила, которая приводит в движение христианство в той же мере, в какой использует его. Христианское представление о «достоинстве» и о неповторимости индивидуума перед Богом подорвало язычество по меньшей мере идейно — и обуздало его.
Цена за это, правда, бесконечно высока: осуждение всего природного и свойственного живым существам, укрощение эроса, моральная дискредитация любви. «Человек сотворен из семени, вызывающего омерзение, — вдалбливает в голову своим согражданам в 1200 году папа Иннокентий III, — он зачат в похоти, в жаре сладострастия».
В Средние века невозможно было бы написать любовную историю, которую не восприняли бы как происки сатаны. Эротические чувства и сексуальное влечение стонут от удушающей хватки. Средневековье — пространство как для необузданных страстей, находящих выражение в грубом сексе и естественном их утолении, так и для беспощадной, исполненной ненависти борьбы против всех потребностей живого человека. Средневековая теология объявляет тело вместилищем греха, и это вместилище полагается «истязать» и «закабалять» до полного изгнания из него нечистой силы.
Истязать, пока не изгонишь бесов. «Смерть стоит на пороге похоти», — говорит Бенедикт Нурсийский, основатель ордена, названного его именем. Следствием было очищение, которое сегодня может вызывать у нас лишь улыбку, а тогда исполнялось столь же ревностно, сколь и непрерывно. Очищение и преодоление — вот проявления аскезы, которая не знала удержу.
То обстоятельство, что из осознания своей телесности и подавления этого чувства может возникнуть подобие сентиментальности, а то и любви, граничит с чудом. Предпосылка для этого — постепенная, осторожная «переоценка» женщины, которая перед этим считалась воплощением грехопадения, то есть была не выше, чем «грязь», «потаскуха», «порченое яблоко» и постоянно «открытые врата ада». Правда, перемена взглядов долгое время оставалась уделом ограниченного круга.
Средневековое мироощущение — словно меандр между страхом преисподней и любовной страстью, между суровым раскаянием и не поддающимся обузданию сексуальным наслаждением. В этой центральной эпохе западноевропейской истории отношение христианства к телесному и эротическому немного смягчается, но по-прежнему остается негативным.
❤34👍26🔥13😁1
Крестовые походы против светских государей
Ч.1
В качестве крестоносных экспедиций другого вида — «крестовые походы по сю сторону моря» (crux cismarina) можно рассматривать военно-религиозные экспедиции против светских государей, являвшихся врагами папства. На самом деле, речь идет о давнишнем и уже хорошо известном конфликте между «священством» и «царством», вечном противоборстве духовной и светской власти, столь характерном для латинской Европы начиная уже с клюнийской реформы.
Уже во время клюнийского движения папы освящали вооруженную борьбу своих сторонников против оппонентов Святого Престола. Но Иннокентий III заложил прочную традицию подобных походов — начиная с его понтификата папы регулярно используют институт священной войны для борьбы против германского императора и его сторонников — гибеллинов. В XIII в. некоторые прелаты справедливо высказывали сомнения в правомерности подобных военных кампаний, не мотивированных борьбой с «неверными». Тем не менее тот же Гостензий предложил считать, что между еретиками и схизматиками, с одной стороны, и «непослушными» — с другой, не было никакой разницы, и, стало быть, война против последних является законной и справедливой.
Один из первых походов, правда, еще довольно вялый и нерешительный, Иннокентий III организовал против служившего у правителя Священной Римской империи Генриха VI вассала Марквардта фон Анвейлера. После смерти императора в 1198 г. этот полководец и государственный деятель поддерживал вдову своего сюзерена Констанцию в ее притязаниях на Сицилию, которую также желали опекать римские папы. Иннокентий III, готовивший в то время поход 1202–1204 гг., расценил действия Марквардта как нарушение мира в Европе, необходимого для борьбы с врагами Церкви. С его точки зрения, бывший вассал покойного императора таким образом пособлял мусульманам, мешая организации похода. Вот почему папа пожаловал всем, кто выступал против Марквардта и его людей, такое же отпущение грехов, как и тем, кто воевал против неверных в защиту латинского Востока. Подобные оправдания в терминах защиты мира и христианства на самом деле будут характерны для всех призывов пап к крестовым походам против светских властей на Западе.
Как известно, интересы понтификов и императоров пересекались преимущественно в Италии, которую папы, опираясь на «Константинов дар» и лжеисидоровы декреталии, привыкли рассматривать как свою вотчину. Более того, поскольку папа, наместник апостола Петра, считался викарием Христа, то существовавшее в Центральной Италии и возглавляемое римским понтификом Папское государство вообще мыслилось как «наследие Бога». С точки зрения понтификов, придававших таким образом священный ореол войнам против императора, патримоний св. Петра по значимости был сопоставим со Святой Землей, ибо Иерусалим в принципе и был символом Церкви.
Самым крупным конфликтом между «священством» и «царством», духовной и светской властью, в XIII в. было, конечно, противоборство Фридриха II, императора Священной Римской империи и короля Сицилии, с одной стороны, и папами, которые привыкли рассматривать государя как свою креатуру, — с другой. Для организации крестового похода на Восток суверены Святого престола желали использовать Сицилию, которая могла стать важной материальной основой похода, располагая мощным портом и морским флотом. Фридрих II, рано принявший обет крестоносца, медлил с его исполнением и тем самым вызывал жесткую реакцию понтификов вплоть до отлучения от Церкви. Когда в 1228 г. он наконец, не сняв с себя анафемы, вступил в поход в Святую Землю, папа Григорий IX воспользовался его отсутствием, чтобы вторгнуться в Сицилийское королевство. Началась настоящая война. Напряженность в отношениях между светской и духовной властями удалось снять лишь заключением мира в Сан-Джермано в 1230 г., но в конце 30-х гг. XIII в. конфликт вступил в новую фазу. В 1239 г. папа обвинил императора в том, что тот не помогает Святой Земле и Латинской Романии, и на этом основании вновь отлучил его от церкви.
Ч.1
В качестве крестоносных экспедиций другого вида — «крестовые походы по сю сторону моря» (crux cismarina) можно рассматривать военно-религиозные экспедиции против светских государей, являвшихся врагами папства. На самом деле, речь идет о давнишнем и уже хорошо известном конфликте между «священством» и «царством», вечном противоборстве духовной и светской власти, столь характерном для латинской Европы начиная уже с клюнийской реформы.
Уже во время клюнийского движения папы освящали вооруженную борьбу своих сторонников против оппонентов Святого Престола. Но Иннокентий III заложил прочную традицию подобных походов — начиная с его понтификата папы регулярно используют институт священной войны для борьбы против германского императора и его сторонников — гибеллинов. В XIII в. некоторые прелаты справедливо высказывали сомнения в правомерности подобных военных кампаний, не мотивированных борьбой с «неверными». Тем не менее тот же Гостензий предложил считать, что между еретиками и схизматиками, с одной стороны, и «непослушными» — с другой, не было никакой разницы, и, стало быть, война против последних является законной и справедливой.
Один из первых походов, правда, еще довольно вялый и нерешительный, Иннокентий III организовал против служившего у правителя Священной Римской империи Генриха VI вассала Марквардта фон Анвейлера. После смерти императора в 1198 г. этот полководец и государственный деятель поддерживал вдову своего сюзерена Констанцию в ее притязаниях на Сицилию, которую также желали опекать римские папы. Иннокентий III, готовивший в то время поход 1202–1204 гг., расценил действия Марквардта как нарушение мира в Европе, необходимого для борьбы с врагами Церкви. С его точки зрения, бывший вассал покойного императора таким образом пособлял мусульманам, мешая организации похода. Вот почему папа пожаловал всем, кто выступал против Марквардта и его людей, такое же отпущение грехов, как и тем, кто воевал против неверных в защиту латинского Востока. Подобные оправдания в терминах защиты мира и христианства на самом деле будут характерны для всех призывов пап к крестовым походам против светских властей на Западе.
Как известно, интересы понтификов и императоров пересекались преимущественно в Италии, которую папы, опираясь на «Константинов дар» и лжеисидоровы декреталии, привыкли рассматривать как свою вотчину. Более того, поскольку папа, наместник апостола Петра, считался викарием Христа, то существовавшее в Центральной Италии и возглавляемое римским понтификом Папское государство вообще мыслилось как «наследие Бога». С точки зрения понтификов, придававших таким образом священный ореол войнам против императора, патримоний св. Петра по значимости был сопоставим со Святой Землей, ибо Иерусалим в принципе и был символом Церкви.
Самым крупным конфликтом между «священством» и «царством», духовной и светской властью, в XIII в. было, конечно, противоборство Фридриха II, императора Священной Римской империи и короля Сицилии, с одной стороны, и папами, которые привыкли рассматривать государя как свою креатуру, — с другой. Для организации крестового похода на Восток суверены Святого престола желали использовать Сицилию, которая могла стать важной материальной основой похода, располагая мощным портом и морским флотом. Фридрих II, рано принявший обет крестоносца, медлил с его исполнением и тем самым вызывал жесткую реакцию понтификов вплоть до отлучения от Церкви. Когда в 1228 г. он наконец, не сняв с себя анафемы, вступил в поход в Святую Землю, папа Григорий IX воспользовался его отсутствием, чтобы вторгнуться в Сицилийское королевство. Началась настоящая война. Напряженность в отношениях между светской и духовной властями удалось снять лишь заключением мира в Сан-Джермано в 1230 г., но в конце 30-х гг. XIII в. конфликт вступил в новую фазу. В 1239 г. папа обвинил императора в том, что тот не помогает Святой Земле и Латинской Романии, и на этом основании вновь отлучил его от церкви.
👍45❤13🥰3
Крестовые походы против светских государей
Ч.2
В своей борьбе против императора и его преемников понтифики прибегли к введенному еще Иннокентием III и подтвержденному каноном Четвертого Латеранского собора принципу «наделения трофеями». Так, используя Карла I Анжуйского, брата французского короля Людовика Святого, в конфликте против Гогенштауфенов, папы предложили принцу в качестве «трофея» — вознаграждения за участие в крестовом походе против врагов папства — Сицилийское королевство и титул короля, а также пожаловали все полагающиеся крестоносцу привилегии. Помощь анжуйцам рассматривалась папством как еще один шаг на пути утверждения сюзеренитета над Сицилией. Под эгидой Святого Престола Карл I Анжуйский развернул наступление на Гогенштауфенов в южной Италии и Сицилии. В марте 1266 г. в битве при Беневенто сын Фридриха II Манфред был разгромлен и погиб, после чего французский принц подчинил себе Сицилию и начал хозяйничать в Италии. Однако гибеллины не смирились с ситуацией и на этот раз объявили королем Сицилии внука Фридриха II Конрадина, у которого было немало приверженцев даже в Риме. Конфликт вступил в новую фазу. В 1268 г. Конрадину удалось разгромить войска Карла Анжуйского в долине реки Арно. Но в том же году папский ставленник предпринял решительное наступление на Сицилию, поддержанное активной проповедью крестового похода, благодаря которой армия принца пополнялась все новыми и новыми воинами.
В августе 1268 г. битве при Тальякоццо армия Конрадина была разгромлена, а самого короля и его близких и сторонников ждала жестокая казнь. Но и этим дело не кончилось. После победы Карла I Анжуйского практически вся Южная Италия, включая Сицилию, оказалась под его властью, которой он воспользовался по своему усмотрению, вводя французские образцы правления и ущемляя интересы итальянцев новыми поборами и налогами. В результате недовольные господством Анжуйской династии сицилийцы в 1282 г. подняли мятеж против ненавистных французов — этот эпизод известен в средневековой истории как «Сицилийская вечерня» — и предложили сицилийскую корону правителю Арагона Педро III — родственнику Манфреда, супругу его дочери Констанции Гогенштауфен. В связи с этими событиями в 1285 г. новый папа Мартин IV (1281–1285) организовал очередной крестовый поход теперь уже против арагонского короля, поддержав анжуйцев индульгенциями. Длительная война между французами и Арагонским домом завершилась лишь в 1302 г. подписанием мира в Кальтабелотте, по которому собственно Сицилия оказалась по существу в руках арагонцев. По условиям этого мира сам остров, теперь уже независимый от материка, превращался в папский фьеф, держателем которого была арагонская корона, а материковая часть передавалась анжуйцам. По существу после 1302 г. можно говорить о двух независимых государствах — Неаполитанском (с Анжуйской династией) и Сицилийском (с арагонским домом).
Ч.2
В своей борьбе против императора и его преемников понтифики прибегли к введенному еще Иннокентием III и подтвержденному каноном Четвертого Латеранского собора принципу «наделения трофеями». Так, используя Карла I Анжуйского, брата французского короля Людовика Святого, в конфликте против Гогенштауфенов, папы предложили принцу в качестве «трофея» — вознаграждения за участие в крестовом походе против врагов папства — Сицилийское королевство и титул короля, а также пожаловали все полагающиеся крестоносцу привилегии. Помощь анжуйцам рассматривалась папством как еще один шаг на пути утверждения сюзеренитета над Сицилией. Под эгидой Святого Престола Карл I Анжуйский развернул наступление на Гогенштауфенов в южной Италии и Сицилии. В марте 1266 г. в битве при Беневенто сын Фридриха II Манфред был разгромлен и погиб, после чего французский принц подчинил себе Сицилию и начал хозяйничать в Италии. Однако гибеллины не смирились с ситуацией и на этот раз объявили королем Сицилии внука Фридриха II Конрадина, у которого было немало приверженцев даже в Риме. Конфликт вступил в новую фазу. В 1268 г. Конрадину удалось разгромить войска Карла Анжуйского в долине реки Арно. Но в том же году папский ставленник предпринял решительное наступление на Сицилию, поддержанное активной проповедью крестового похода, благодаря которой армия принца пополнялась все новыми и новыми воинами.
В августе 1268 г. битве при Тальякоццо армия Конрадина была разгромлена, а самого короля и его близких и сторонников ждала жестокая казнь. Но и этим дело не кончилось. После победы Карла I Анжуйского практически вся Южная Италия, включая Сицилию, оказалась под его властью, которой он воспользовался по своему усмотрению, вводя французские образцы правления и ущемляя интересы итальянцев новыми поборами и налогами. В результате недовольные господством Анжуйской династии сицилийцы в 1282 г. подняли мятеж против ненавистных французов — этот эпизод известен в средневековой истории как «Сицилийская вечерня» — и предложили сицилийскую корону правителю Арагона Педро III — родственнику Манфреда, супругу его дочери Констанции Гогенштауфен. В связи с этими событиями в 1285 г. новый папа Мартин IV (1281–1285) организовал очередной крестовый поход теперь уже против арагонского короля, поддержав анжуйцев индульгенциями. Длительная война между французами и Арагонским домом завершилась лишь в 1302 г. подписанием мира в Кальтабелотте, по которому собственно Сицилия оказалась по существу в руках арагонцев. По условиям этого мира сам остров, теперь уже независимый от материка, превращался в папский фьеф, держателем которого была арагонская корона, а материковая часть передавалась анжуйцам. По существу после 1302 г. можно говорить о двух независимых государствах — Неаполитанском (с Анжуйской династией) и Сицилийском (с арагонским домом).
❤33👍20🔥2
Крестовые походы против светских государей
Ч.3
Во время долгих сицилийских войн папство, поддерживая своих сторонников, начало регулярно облагать Церковь поборами в пользу крестового похода. Так, на Лионском соборе 1274 г. было принято решение о сборе «крестовой десятины» в течение шести лет, и большая часть собранных в этот период денег пошла на папские войны. Перераспределение средств, предназначенных для Святой Земли, в пользу политических походов вызвало недовольство мирян, и особенно латинских государств, но механизм использования «крестовых денег», как и самого института крестового похода, в интересах папской политики уже был запущен. Поразительно, но со временем папы стали использовать инструмент крестового похода даже в борьбе против своих же собратьев — церковных иерархов! Об этом свидетельствует, например, конфликт рода Каэтани, к которому принадлежал избранный в 1294 г. папа Бонифаций VIII (1294–1303), с одной стороны, и древнего римского рода Колонна, из которого вышли многие влиятельные кардиналы и соперники этого понтифика — с другой. Вскоре после вступления на Святой Престол Бонифаций VIII объявил официальный крестовый поход против семьи Колонна и при этом почерпнул средства для него из тех самых источников, из которых обычно финансировались военно-религиозные экспедиции на Восток. В результате похода действующего понтифика земли представителей рода Колонна были захвачены, их главный город — Палестрина — разрушен, а сами они попали в плен, где их ждала жестокая расправа.
Надо сказать, что «внутренние» крестовые походы, организуемые папами, привлекали многих мирян, как из Италии, так и из Испании и других государств — и это неудивительно, ведь папы предоставляли участникам этих экспедиций все те же духовные и мирские привилегии и таким образом мотивировали все новых участников. В XIII в. можно было не тратить деньги и время для того, чтобы отправиться на Восток, с целью получить отпущение грехов и другие привилегии, для этого было достаточно принять участие в войне против врагов папы, причем не обязательно сражаться, а просто послать определенную сумму денег.
Ч.3
Во время долгих сицилийских войн папство, поддерживая своих сторонников, начало регулярно облагать Церковь поборами в пользу крестового похода. Так, на Лионском соборе 1274 г. было принято решение о сборе «крестовой десятины» в течение шести лет, и большая часть собранных в этот период денег пошла на папские войны. Перераспределение средств, предназначенных для Святой Земли, в пользу политических походов вызвало недовольство мирян, и особенно латинских государств, но механизм использования «крестовых денег», как и самого института крестового похода, в интересах папской политики уже был запущен. Поразительно, но со временем папы стали использовать инструмент крестового похода даже в борьбе против своих же собратьев — церковных иерархов! Об этом свидетельствует, например, конфликт рода Каэтани, к которому принадлежал избранный в 1294 г. папа Бонифаций VIII (1294–1303), с одной стороны, и древнего римского рода Колонна, из которого вышли многие влиятельные кардиналы и соперники этого понтифика — с другой. Вскоре после вступления на Святой Престол Бонифаций VIII объявил официальный крестовый поход против семьи Колонна и при этом почерпнул средства для него из тех самых источников, из которых обычно финансировались военно-религиозные экспедиции на Восток. В результате похода действующего понтифика земли представителей рода Колонна были захвачены, их главный город — Палестрина — разрушен, а сами они попали в плен, где их ждала жестокая расправа.
Надо сказать, что «внутренние» крестовые походы, организуемые папами, привлекали многих мирян, как из Италии, так и из Испании и других государств — и это неудивительно, ведь папы предоставляли участникам этих экспедиций все те же духовные и мирские привилегии и таким образом мотивировали все новых участников. В XIII в. можно было не тратить деньги и время для того, чтобы отправиться на Восток, с целью получить отпущение грехов и другие привилегии, для этого было достаточно принять участие в войне против врагов папы, причем не обязательно сражаться, а просто послать определенную сумму денег.
👍33🔥11❤5
Возвышение Саладина
В 60—70-е гг. XII в., не дожидаясь нового общего похода, всё новые представители рыцарства и знати принимали обет крестоносца и отправлялись в Святую Землю. В это время ситуация на латинском Востоке серьезно обострилась. В течение долгого времени политика иерусалимских королей была нацелена на то, чтобы не допустить союза Египта с враждебной крестоносцам Сирией. Заручившись союзом с Византией, правители Иерусалимского королевства вели военные действия на стороне Египта против правившего в Сирии Нур-ад-Дина, а также его наместника Ширкуха, который действовал совместно со своим племянником Салах-ад-Дином (Саладином). Египет, искусно лавировавший между франками и сирийцами, долгое время никому не давал преимущества, но в 1169 г. Нур-ад-Дину удалось его завоевать, Ширкух стал везирем Египта, а после его смерти этот пост занял Саладин. После смерти Нур-ад-Дина Саладин объявляет себя его духовным наследником и в 1175 г. провозглашает себя правителем Египта и Сирии. Таким образом происходит объединение Сирии и Египта.
Объединенный под знаменем джихада мусульманский мир начинает наступление на христианские государства. Поначалу крестоносцам удается противостоять натиску мусульман, и в 1177 г. они под руководством молодого короля Бодуэна IV одерживают блестящую победу при Монжизаре. Но Саладин, истинный вождь джихада (само имя его означает «благочестие веры») полон решимости вести священную войну против крестоносцев до конца. Он пополняет армию — теперь его многочисленное войско объединяет сирийцев, курдов, туркменов и египетских мамлюков. Он проводит реформу флота — усовершенствует его администрацию, строит новые корабли и продолжает свое наступление. Тем временем борьба дворцовых группировок за власть, происходящая в конце жизни умирающего от проказы иерусалимского короля Бодуэна IV, существенно ослабляет Иерусалимское королевство. Победы вождя джихада вызывают тревогу христиан латинского Востока, которые безуспешно взывают к Западу о поддержке. И не дожидаясь помощи, латиняне в целях обороны созывают войско, в состав которого входят сотни рыцарей, а также несколько тысяч пехотинцев. Решающее сражение с мусульманами произошло у Хаттина, неподалеку от Тивериадского озера, где армия крестоносцев попала в окружение. Измученные жарой, франки потерпели сокрушительное поражение 7 июля 1187 г., король Ги де Лузиньян, магистр тамплиеров Жерар де Ридфор и цвет рыцарства попали в плен, крестоносцы потеряли главную христианскую реликвию — Честной Крест. Лишившись защитников, пограничные крепости королевства — Шатонеф, Сафет, Бельвуар, Крак-де-Монреаль — пытались сопротивляться мусуль-манам и в конце концов сдались на милость победителя.
Пользуясь великодушием Саладина, который европейскому воображению будет рисоваться как идеальный рыцарь, жители Иерусалима получили выгодные условия капитуляции — им было разрешено, взяв все свое имущество, почти без выкупа покинуть стены священного города. Итоги войны с мусульманской армией неутешительны: за христианами остались только Тир, который удалось отстоять крестоносцу Конраду Монферратскому, а также Бофор, Триполи, крепость Крак-де-Шевалье, Антиохия и Маргат. Главной утратой для христиан стал Иерусалим, завоеванный мусульманами. Эти события знаменуют новый этап в истории крестоносного движения.
В 60—70-е гг. XII в., не дожидаясь нового общего похода, всё новые представители рыцарства и знати принимали обет крестоносца и отправлялись в Святую Землю. В это время ситуация на латинском Востоке серьезно обострилась. В течение долгого времени политика иерусалимских королей была нацелена на то, чтобы не допустить союза Египта с враждебной крестоносцам Сирией. Заручившись союзом с Византией, правители Иерусалимского королевства вели военные действия на стороне Египта против правившего в Сирии Нур-ад-Дина, а также его наместника Ширкуха, который действовал совместно со своим племянником Салах-ад-Дином (Саладином). Египет, искусно лавировавший между франками и сирийцами, долгое время никому не давал преимущества, но в 1169 г. Нур-ад-Дину удалось его завоевать, Ширкух стал везирем Египта, а после его смерти этот пост занял Саладин. После смерти Нур-ад-Дина Саладин объявляет себя его духовным наследником и в 1175 г. провозглашает себя правителем Египта и Сирии. Таким образом происходит объединение Сирии и Египта.
Объединенный под знаменем джихада мусульманский мир начинает наступление на христианские государства. Поначалу крестоносцам удается противостоять натиску мусульман, и в 1177 г. они под руководством молодого короля Бодуэна IV одерживают блестящую победу при Монжизаре. Но Саладин, истинный вождь джихада (само имя его означает «благочестие веры») полон решимости вести священную войну против крестоносцев до конца. Он пополняет армию — теперь его многочисленное войско объединяет сирийцев, курдов, туркменов и египетских мамлюков. Он проводит реформу флота — усовершенствует его администрацию, строит новые корабли и продолжает свое наступление. Тем временем борьба дворцовых группировок за власть, происходящая в конце жизни умирающего от проказы иерусалимского короля Бодуэна IV, существенно ослабляет Иерусалимское королевство. Победы вождя джихада вызывают тревогу христиан латинского Востока, которые безуспешно взывают к Западу о поддержке. И не дожидаясь помощи, латиняне в целях обороны созывают войско, в состав которого входят сотни рыцарей, а также несколько тысяч пехотинцев. Решающее сражение с мусульманами произошло у Хаттина, неподалеку от Тивериадского озера, где армия крестоносцев попала в окружение. Измученные жарой, франки потерпели сокрушительное поражение 7 июля 1187 г., король Ги де Лузиньян, магистр тамплиеров Жерар де Ридфор и цвет рыцарства попали в плен, крестоносцы потеряли главную христианскую реликвию — Честной Крест. Лишившись защитников, пограничные крепости королевства — Шатонеф, Сафет, Бельвуар, Крак-де-Монреаль — пытались сопротивляться мусуль-манам и в конце концов сдались на милость победителя.
Пользуясь великодушием Саладина, который европейскому воображению будет рисоваться как идеальный рыцарь, жители Иерусалима получили выгодные условия капитуляции — им было разрешено, взяв все свое имущество, почти без выкупа покинуть стены священного города. Итоги войны с мусульманской армией неутешительны: за христианами остались только Тир, который удалось отстоять крестоносцу Конраду Монферратскому, а также Бофор, Триполи, крепость Крак-де-Шевалье, Антиохия и Маргат. Главной утратой для христиан стал Иерусалим, завоеванный мусульманами. Эти события знаменуют новый этап в истории крестоносного движения.
👍44❤14🔥9👎1
Дорогие подписчики, а вы же знаете, что админ не вполне нормальный и повернутый на средних веках? Повернутый настолько, что когда прочёл о Роджере II Сицилийском, начал копать глубже и обнаружил вот такой принт. Кстати, он производства замечательного нидерландского журнала о средних веках. В дополнение, к копиям средневековых манускриптов, которые висят у меня на стенах в качестве украшения, решил добить ещё таким принтом. Как вам? Нравится?
🔥68👍19❤14🥰4
Во многих средневековых текстах об изнасиловании согласие женщины не имело никакого значения, поскольку в любом случае она пассивная партнерша, с которой что-то делают, которая претерпевает действие. Во многих случаях мужчина считался активным, пенетрирующим партнером, и из-за этого и согласие на секс, и гендер второго партнера не имели никакого значения. Средневековая Европа не вполне следовала древнегреческой традиции, для которой с точки зрения морали не было никакой разницы между тем, пенетрировал ли он женщину или мальчика (или юношу), коль скоро он был активным партнером: это было только дело вкуса. Тем не менее элементы этой традиции находят свое отражение и в средневековой культуре.
Некоторые могли считать, что активный мужчина будет оставаться мужчиной независимо от гендера его пассивного партнера, поскольку понятия гомосексуальной идентичности, основанной на выборе партнера, тогда не существовало. Иными словами, мужчину определяли не предпочтения в гендере партнеров, а роль, которую он играл в половом акте. Сегодня мы часто называем мужчин, которые предпочитают секс с другими мужчинами, геями независимо от того, какую роль они играют в половом акте. В Средние века такой категории не существовало. Если мужчина и женщина, занимаясь сексом, в глазах средневекового общества не совершали одно и то же действие, то же было верно и для двух мужчин. Например, когда обвиненный в ереси Арнольд Верньольский признался в своих преступлениях перед Инквизицией, он описал свои сексуальные отношения с другими мужчинами, тщательно подбирая слова таким образом, чтобы подчеркнуть, что активны были оба: «Каждый из них по разу совершил содомский грех» или «Он совершил содомский грех с Гильомом Росом, а Гильом с ним».
Гомосексуальное поведение между мужчинами могло стать почвой для оскорбления – хотя зачастую только в адрес мужчины, игравшего пассивную роль. Его также можно было использовать для социальной критики обществ, которые средневековые европейцы хотели изобразить как «другие». Это могло быть любое общество: например, после нормандского завоевания Англии Гиральд Камбрийский, сам наполовину нормандец, выступил с нападками на нормандцев, которые, как ему казалось, слишком офранцузились:
Тот неназываемый, омерзительный грех нормандцев, который они позаимствовали у французов, был столь силен именно в этом нормандце, что он выступал в этом отношении знаменосцем для всех остальных
Другие английские авторы на протяжении всего XII века также использовали отсылки к содомии в рамках критики всего французского, но содомию не противопоставляли влечению к женщинам: любые сексуальные излишества считались признаками изнеженности и чрезмерно пышного образа жизни, который критиковали и отвергали как чужеродный.
Некоторые могли считать, что активный мужчина будет оставаться мужчиной независимо от гендера его пассивного партнера, поскольку понятия гомосексуальной идентичности, основанной на выборе партнера, тогда не существовало. Иными словами, мужчину определяли не предпочтения в гендере партнеров, а роль, которую он играл в половом акте. Сегодня мы часто называем мужчин, которые предпочитают секс с другими мужчинами, геями независимо от того, какую роль они играют в половом акте. В Средние века такой категории не существовало. Если мужчина и женщина, занимаясь сексом, в глазах средневекового общества не совершали одно и то же действие, то же было верно и для двух мужчин. Например, когда обвиненный в ереси Арнольд Верньольский признался в своих преступлениях перед Инквизицией, он описал свои сексуальные отношения с другими мужчинами, тщательно подбирая слова таким образом, чтобы подчеркнуть, что активны были оба: «Каждый из них по разу совершил содомский грех» или «Он совершил содомский грех с Гильомом Росом, а Гильом с ним».
Гомосексуальное поведение между мужчинами могло стать почвой для оскорбления – хотя зачастую только в адрес мужчины, игравшего пассивную роль. Его также можно было использовать для социальной критики обществ, которые средневековые европейцы хотели изобразить как «другие». Это могло быть любое общество: например, после нормандского завоевания Англии Гиральд Камбрийский, сам наполовину нормандец, выступил с нападками на нормандцев, которые, как ему казалось, слишком офранцузились:
Тот неназываемый, омерзительный грех нормандцев, который они позаимствовали у французов, был столь силен именно в этом нормандце, что он выступал в этом отношении знаменосцем для всех остальных
Другие английские авторы на протяжении всего XII века также использовали отсылки к содомии в рамках критики всего французского, но содомию не противопоставляли влечению к женщинам: любые сексуальные излишества считались признаками изнеженности и чрезмерно пышного образа жизни, который критиковали и отвергали как чужеродный.
🔥42👍19❤14🤮5
Миниатюра из бревиария Мартина Арагонского. Испания, первая половина XV века
Огромный младенец Иисус восседает на алтаре (это отсылка к таинству причастия, в ходе которого хлеб и вино превращались в тело и кровь Христову) в позе распятого, что напоминает зрителю о Его последней жертве.
Одна из самых известных женщин-мистиков позднего Средневековья — Бригитта Шведская (1303–1373). Среди ее многочисленных откровений было и видение Рождества, в котором подчеркивалось, как важно, что Христос вочеловечился именно в мужском теле. Как рассказывала Бригитта, пастухи, пришедшие поклониться Божественному младенцу, хотели узнать, кто родился, девочка или мальчик (ведь ангелы сказали им, что на свет появился спаситель мира, а не спасительница). Выяснив это, они удалились, славя Господа.
По свидетельству Евангелия от Луки (2:21), на восьмой день после Рождества Божественный младенец был обрезан, и «дали ему имя Иисус, нареченное ангелом прежде зачатия его во чреве». Уже в VI веке Церковь установила в честь этого события праздник Обрезания Господня (1 января), а богословы стали учить, что отсечение крайней плоти Иисуса было его первым «взносом» во искупление всех христиан от власти греха и смерти. Отцы Церкви утверждали, что, в отличие от других несмышленых младенцев, которые проходят обряд обрезания, Иисус в этот день впервые пролил кровь за людей добровольно; что он дал себя обрезать, дабы подать пример послушания Закону и — по словам Бернарда Клервоского (1090–1153) — чтобы получить на своем теле «доказательство истинного человечества». Таким образом, обрезание становилось первым шагом к Страстям Господним, началом жертвы.
Сцены обрезания Христа, редкие в раннесредневековом искусстве, в XIV–XV веках становятся все более и более популярны. Во многих случаях это событие (с помощью деталей, подчеркивающих страдание Младенца: крови и огромного ножа) визуально соотносилось с Распятием. На изображениях обрезания постоянно присутствует Дева Мария. В тексте Евангелия об этом не упоминалось. И вообще ее участие прямо противоречило средневековым еврейским традициям — в соответствии с ними, матерям было запрещено присутствовать при обрезании своих сыновей (христианские богословы полагали, что такие же правила действовали у евреев и в евангельские времена). Известна даже одна миниатюра, на которой Дева Мария сама совершает обрезание Иисуса.
Столь активную роль Богоматери можно объяснить либо тем, что художники, представляя младенца, почти «автоматически» включали в кадр его мать (ведь кто-то должен его держать на руках), либо тем, что они (вместе с «консультантами»-богословами) ориентировались на сцену Распятия, в которой Мария всегда стояла у подножия креста. Первая жертва Христа изображалась по образцу последней.
Огромный младенец Иисус восседает на алтаре (это отсылка к таинству причастия, в ходе которого хлеб и вино превращались в тело и кровь Христову) в позе распятого, что напоминает зрителю о Его последней жертве.
Одна из самых известных женщин-мистиков позднего Средневековья — Бригитта Шведская (1303–1373). Среди ее многочисленных откровений было и видение Рождества, в котором подчеркивалось, как важно, что Христос вочеловечился именно в мужском теле. Как рассказывала Бригитта, пастухи, пришедшие поклониться Божественному младенцу, хотели узнать, кто родился, девочка или мальчик (ведь ангелы сказали им, что на свет появился спаситель мира, а не спасительница). Выяснив это, они удалились, славя Господа.
По свидетельству Евангелия от Луки (2:21), на восьмой день после Рождества Божественный младенец был обрезан, и «дали ему имя Иисус, нареченное ангелом прежде зачатия его во чреве». Уже в VI веке Церковь установила в честь этого события праздник Обрезания Господня (1 января), а богословы стали учить, что отсечение крайней плоти Иисуса было его первым «взносом» во искупление всех христиан от власти греха и смерти. Отцы Церкви утверждали, что, в отличие от других несмышленых младенцев, которые проходят обряд обрезания, Иисус в этот день впервые пролил кровь за людей добровольно; что он дал себя обрезать, дабы подать пример послушания Закону и — по словам Бернарда Клервоского (1090–1153) — чтобы получить на своем теле «доказательство истинного человечества». Таким образом, обрезание становилось первым шагом к Страстям Господним, началом жертвы.
Сцены обрезания Христа, редкие в раннесредневековом искусстве, в XIV–XV веках становятся все более и более популярны. Во многих случаях это событие (с помощью деталей, подчеркивающих страдание Младенца: крови и огромного ножа) визуально соотносилось с Распятием. На изображениях обрезания постоянно присутствует Дева Мария. В тексте Евангелия об этом не упоминалось. И вообще ее участие прямо противоречило средневековым еврейским традициям — в соответствии с ними, матерям было запрещено присутствовать при обрезании своих сыновей (христианские богословы полагали, что такие же правила действовали у евреев и в евангельские времена). Известна даже одна миниатюра, на которой Дева Мария сама совершает обрезание Иисуса.
Столь активную роль Богоматери можно объяснить либо тем, что художники, представляя младенца, почти «автоматически» включали в кадр его мать (ведь кто-то должен его держать на руках), либо тем, что они (вместе с «консультантами»-богословами) ориентировались на сцену Распятия, в которой Мария всегда стояла у подножия креста. Первая жертва Христа изображалась по образцу последней.
🔥33👍13❤5🙏3
Чехия, как и другие государства Центральной и Восточной Европы, существовала в условиях, в определенной мере отличающихся от реалий Западной Европы. Это создало предпосылки к появлению некоторых особенностей в социально-политическом развитии и, как следствие, в военном деле. Определяющую роль в жизни Чехии играло то, что она лежала в сфере непосредственных интересов Германии. Король Чехии был одним из курфюрстов Священной Римской империи. В результате в Чехии оседала масса германских колонистов — от крестьян до дворян и купцов, которые постепенно занимали ведущее положение в стране. Положение усугубилось в конце XIII в., когда после битвы при Мархфельде 1278 г. Рудольф Габсбург стал королем Чехии. В первой половине XIV столетия Чехия стала частью владений Люксембургской династии. В 1356 г. король Чехии Карл I Люксембург стал германским императором. Это привело к увеличению удельного веса германцев в среде королевских чиновников, городского патрициата, купцов и духовенства, что вызвало закономерное недовольство исконного чешского населения и привело к взрыву в начале XV в., когда началось гуситское движение. Таким образом, конфликт универсалистских тенденций империи и местных национальных устремлений играл важную, если не сказать, определяющую роль в социально-политической обстановке в Чехии.
Описывая особенности развития чешского королевства в XIII—XIV вв. В первую очередь, необходимо затронуть аспекты, непосредственно или косвенно касавшиеся рыцарского сословия — главной военной силы государства. Экономической базой военной мощи Чехии, как и во всей Европе, было крестьянство. Крестьянство находилось в феодальной зависимости, то есть в значительной мере было прикреплено к земле. Дворянин получал со своего надела ренту, благодаря которой мог вооружать себя и своих людей. Такова была традиционная схема. В ней к XIII-XIV вв. наметились определенные перемены. В эпоху классического и позднего Средневековья в Чехии широко распространилось латифундиальное землевладение высшей аристократии. Магнаты постепенно обретали права судебного и податного иммунитета. На раннем этапе это вызвало закабаление крестьян и усиление налогового гнета. Следствием явился подъем классовой борьбы, вылившийся в массовые побеги, переходы крестьян, а также в серию восстаний, которые часто становились предметом разбирательства высших королевских чиновников. В XIII—XIV вв. чешское дворянство оказалось активно вовлечено в обще европейский процесс становления и распространения товарноденежных отношений. Потребность в наличных деньгах заставила пересмотреть отношения с крестьянством. Практика отработок и натурального оброка практически исчезает. Их заменяет денежная рента. Обычным становится освобождение крестьян и переход их на наследственное держание на основе аренды. Этот процесс усиливается значительным притоком иностранных колонистов, преимущественно из Германии, которых привлекали для заселения пустующих земель с гарантией благоприятных условий держания. Отличительными чертами крестьянского общества в Чехии были личная свобода и денежная рента, важнейшим итогом данных социальных перемен стала нивелировка внутрисословных градаций крестьянства и создание единого в правовом отношении класса.
Другой важной составляющей экономики страны были города. Они же обеспечивали значительные военные резервы, в том числе конные, за счет городовых ополчений и наемников, которых богатые торговоремесленные центры могли выставлять в большом количестве. Города являлись третьей военно-политической силой в королевстве вместе с королем и шляхтой. В XIV в. изза политики Люксембургов, носившей экспансионистский и иногда антигородской характер, в городах усилились социально-экономические и межэтнические противоречия. В результате города, наряду с мелким и средним рыцарством, стали одной из главных движущих сил гуситского движения, которое прославило военное дело Чехии.
Описывая особенности развития чешского королевства в XIII—XIV вв. В первую очередь, необходимо затронуть аспекты, непосредственно или косвенно касавшиеся рыцарского сословия — главной военной силы государства. Экономической базой военной мощи Чехии, как и во всей Европе, было крестьянство. Крестьянство находилось в феодальной зависимости, то есть в значительной мере было прикреплено к земле. Дворянин получал со своего надела ренту, благодаря которой мог вооружать себя и своих людей. Такова была традиционная схема. В ней к XIII-XIV вв. наметились определенные перемены. В эпоху классического и позднего Средневековья в Чехии широко распространилось латифундиальное землевладение высшей аристократии. Магнаты постепенно обретали права судебного и податного иммунитета. На раннем этапе это вызвало закабаление крестьян и усиление налогового гнета. Следствием явился подъем классовой борьбы, вылившийся в массовые побеги, переходы крестьян, а также в серию восстаний, которые часто становились предметом разбирательства высших королевских чиновников. В XIII—XIV вв. чешское дворянство оказалось активно вовлечено в обще европейский процесс становления и распространения товарноденежных отношений. Потребность в наличных деньгах заставила пересмотреть отношения с крестьянством. Практика отработок и натурального оброка практически исчезает. Их заменяет денежная рента. Обычным становится освобождение крестьян и переход их на наследственное держание на основе аренды. Этот процесс усиливается значительным притоком иностранных колонистов, преимущественно из Германии, которых привлекали для заселения пустующих земель с гарантией благоприятных условий держания. Отличительными чертами крестьянского общества в Чехии были личная свобода и денежная рента, важнейшим итогом данных социальных перемен стала нивелировка внутрисословных градаций крестьянства и создание единого в правовом отношении класса.
Другой важной составляющей экономики страны были города. Они же обеспечивали значительные военные резервы, в том числе конные, за счет городовых ополчений и наемников, которых богатые торговоремесленные центры могли выставлять в большом количестве. Города являлись третьей военно-политической силой в королевстве вместе с королем и шляхтой. В XIV в. изза политики Люксембургов, носившей экспансионистский и иногда антигородской характер, в городах усилились социально-экономические и межэтнические противоречия. В результате города, наряду с мелким и средним рыцарством, стали одной из главных движущих сил гуситского движения, которое прославило военное дело Чехии.
👍51🔥12❤6
В конце XIII — начале XIV века, Флоренция достигает уровня своих ближайших (Пиза) или более отдаленных (Генуя, Венеция) конкурентов. По численности населения (около 100 тысяч человек), наряду с Миланом, Венецией и Генуей, она входит в четверку наиболее населенных городов Италии (в Париже живет немногим больше жителей, а в Лондоне — менее половины); по производственным показателям крупнейших цехов, среди которых Калимала и Лана, занимает ведущее место в Европе (несмотря на невыгодное географическое положение — в глубине итальянской территории, без выхода к морю и, как следствие, без флота). Не отстает Флорентийская республика по количеству и красоте общественных и частных сооружений; по достижениям писателей, художников и ученых, несмотря на отсутствие в городе полноценного университета; по масштабам деятельности купцов, торгующих по всему миру, особенно во Франции и Англии, где они занимают прочные позиции, вызывая восхищение и зависть; по роли банкиров в международных делах — без их услуг не могут обойтись ни папы, ни князья, ни короли (прежде всего английские).
👍39🔥15❤12❤🔥1⚡1
Детский шлем, производство около 1505 года. Произведен скорее всего в южной Германии либо Австрии.
🥰36🔥19❤7👏6👍3🤩1
Рыцари, описанные в романах XII–XIII веков, не таясь предаются обжорству: Мониаж Реноар «в один присест сжирает пять мясных пирогов и пять каплунов, запивая все это двумя сетье вина», Ожье Датчанин в мгновение ока съедает четверть огромной бычьей туши. Количество съеденного делает его мощным. В средневековых романах постоянно упоминаются трапезы знати, подаваемые блюда представляют собой символы власти: например, на пиру у Персиваля последовательно подаются пятнадцать блюд, начиная с «жирного оленя с острым перцем», в поэме «Ами и Амиль» едят «дичь, свинину, мясо кабана», а в средневековой жесте «Жербер де Метц» упоминается чрезвычайное разнообразие мяса: «оленина, речная птица, фаршированный специями медведь…». Сила здесь связывается с количеством съеденного, важнее не гурманство, а прожорливость.
Картина безудержного поглощения пищи — это, конечно, мечта, но в то же время символ: «В обществе, управляемом военными, в котором мифологизируется физическая сила, сильный ест досыта. <…> Кто много ест, тот властвует над остальными». Отсюда предпочтения, отдающиеся не только количеству, но и определенному типу еды: например, мясо предпочтительнее растительной пищи, а кровь важнее волокон. Старый крестьянин Гельбрехт, герой стихотворной повести Вернера Садовника, написанной в XIII веке, питается в основном хлебом и то же самое предписывает сыну, считая, что мясо и рыба больше подходят для стола сеньора. В то же время врач Альдебрандино Сиенский, живший в XIII веке, настаивает на белковой пище, потому что она «питает лучше», позволяет «накопить жирок» и «придает сил». Она создает плоть и жир. Отсюда разнообразие животных — куры, цыплята, каплуны, гуси, бараны, свиньи, ягнята, — мясо которых подается на стол во время краткого пребывания королевы Петронилы Арагонской в епископстве Валлес-Ориенталь в Барселоне в 1157–1158 годах. Убежденность в этом происходит как от обилия, так и от природы продуктов. Количество и качество пищи животного происхождения должны были придавать телам силы и крепости, хотя действительность не всегда соответствовала такой картине: в выгребных ямах, принадлежавших сильным мира сего, не так и много останков животных, кости оленей, например, составляют «только» пять процентов.
На изображении: миниатюра из книги «Деяния и завоевания Александра Великого» Жана Воклена. Не позднее 1467 года
Картина безудержного поглощения пищи — это, конечно, мечта, но в то же время символ: «В обществе, управляемом военными, в котором мифологизируется физическая сила, сильный ест досыта. <…> Кто много ест, тот властвует над остальными». Отсюда предпочтения, отдающиеся не только количеству, но и определенному типу еды: например, мясо предпочтительнее растительной пищи, а кровь важнее волокон. Старый крестьянин Гельбрехт, герой стихотворной повести Вернера Садовника, написанной в XIII веке, питается в основном хлебом и то же самое предписывает сыну, считая, что мясо и рыба больше подходят для стола сеньора. В то же время врач Альдебрандино Сиенский, живший в XIII веке, настаивает на белковой пище, потому что она «питает лучше», позволяет «накопить жирок» и «придает сил». Она создает плоть и жир. Отсюда разнообразие животных — куры, цыплята, каплуны, гуси, бараны, свиньи, ягнята, — мясо которых подается на стол во время краткого пребывания королевы Петронилы Арагонской в епископстве Валлес-Ориенталь в Барселоне в 1157–1158 годах. Убежденность в этом происходит как от обилия, так и от природы продуктов. Количество и качество пищи животного происхождения должны были придавать телам силы и крепости, хотя действительность не всегда соответствовала такой картине: в выгребных ямах, принадлежавших сильным мира сего, не так и много останков животных, кости оленей, например, составляют «только» пять процентов.
На изображении: миниатюра из книги «Деяния и завоевания Александра Великого» Жана Воклена. Не позднее 1467 года
👍44❤18🔥10🥰2👏1