Одежда во времена Данте
Ч.1

Данте, предаваясь воспоминаниям о «добрых старых временах», оставил незатейливый рассказ о том, как одевались обитатели Флоренции:

Флоренция, меж древних стен, бессменно
Ей подающих время терц и нон,
Жила спокойно, скромно и смиренно.
Не знала ни цепочек, ни корон,
Ни юбок с вышивкой, и поясочки
Не затмевали тех, кто обряжен…
На Беллинчоне Берти пояс был
Ременный с костью…
На Нерли и на Веккьо красовалась
Простая кожа, без затей гола…
(Рай, XV, 97-116)

Текст Данте не нуждается в комментариях, он хорошо показывает простые нравы древней Флоренции, которым поэт противопоставляет нравы тех времен, в кои довелось жить ему, — после произошедшего незадолго до его рождения, в середине XIII века, великого исторического переворота в обычаях города. Что сказал бы Данте, проживи он достаточно долго, чтобы увидеть второй переворот 40-х годов XIV века, когда Готье де Бриенн, герцог Афинский, занес во Флоренцию французские обычаи и моду? В этом отношении бесценны свидетельства хрониста Джованни Виллани, подтверждающие суждения Данте: «Во времена Первой народной конституции (1250 год) и еще долгое время спустя граждане Флоренции, мужчины и женщины, одевались в грубый драп и носили кожаную одежду, не подбитую мехом, надевая на голову простой колпак, а на ноги — сандалии. И женщины носили простую, лишенную украшений обувь; наиболее обеспеченные из них надевали очень узкие юбки из плотного драпа ярко-красного цвета с поясом на старинный манер, манто, подбитое беличьим мехом, с капюшоном на голове; женщины победнее довольствовались грубым зеленым драпом из Камбрэ».

Этой простоте он противопоставляет вычурные моды, пришедшие из Франции вместе с герцогом Афинским.

Несколько упрощая, скажем, что во времена Данте мужчины носят своего рода длинную рубашку (gonnella), доходящую до лодыжек, свободно ниспадающую или же перетянутую на талии поясом. На эту рубашку с узкими рукавами надевают нечто вроде кафтана (guarnacca, guamaccia или gamurra), шелкового для лета и шерстяного для зимы, с отворотами спереди и широкими рукавами, часто (у богачей всегда) подбитого мехом. Поверх рубашки, а иногда и поверх кафтана — манто, простое или подбитое мехом, знаменитое lucco, столь типичное для флорентийской моды, с остроконечным капюшоном, которое иногда заменяется по старинной моде хламидой. Если бедняки довольствовались грубой тканью, то богачи добывали тонкие сукна ярких расцветок, пестрые и полосатые, служившие внешним признаком социальных или профессиональных различий. Судьи и нотариусы носили красный драп, а рыцари — ярко-красный (пунцовый), иногда подбитый беличьим мехом. Однако те и другие надевали на ноги шоссы (calze), доходившие до середины бедер, с пришитыми к ним кожаными подошвами. Зимой носили сапоги (stivali) или кожаные башмаки (calzari), иногда с деревянной подошвой, украшенные или простые, как рассказывается в стихах Данте; их привозили из Франции или изготовляли во Флоренции. Бедняки надевали на босу ногу простые сабо (zoccoli). Их голени оставались открытыми, поскольку, за отсутствием манто, короткие рубашки едва прикрывали бедра.

Флорентийские бедняки чаще всего ходили с непокрытой головой. Обеспеченные горожане и знать носили своего рода фригийский колпак, верхушка которого свешивалась набок, или тюрбан, хвост которого свисал до плеч или даже еще ниже (в более поздние времена он почти касался земли), или же, в дождливые и снежные дни, капюшон своего манто. Обычай требовал брить бороду (но борода не была редкостью) и коротко стричь волосы. Тем не менее модники отращивали длинные бороды и волосы.

Верхом элегантности в мужском костюме считались вышеупомянутые шоссы, особенно рельефно подчеркивавшие атрибуты мужского достоинства, — мода, распространившаяся в эпоху Ренессанса и вызывавшая гневные выступления проповедников.

Одежда во времена Данте
Ч.2

Женская одежда не отличалась существенно от мужской. Богатые и бедные надевали нечто вроде юбки (sottana или socca), доходившей почти до земли. Сверху носили платье (gonnella или gamurra), цельно сшитое или застегивавшееся спереди, более или менее декольтированное, также доходившее почти до земли, шелковое летом и шерстяное зимой. Кафтан (guarnacca или guarnaccia), подобный мужскому, но только более тесный, пригнанный по фигуре, надевали по погоде — то без рукавов, то на меху. В холодное время года носили манто (mantello), подбитое мехом, которое самые закаленные надевали прямо на платье. Дома ходили в одном платье (иногда называвшееся guarnello), более коротком или открытом спереди, с пуговицами по всей его длине.

Детали женского наряда многочисленны и живописны. В первую очередь привлекает внимание декольте, столь глубокое, что, по утверждению Данте, оставляет обнаженной грудь — очевидное преувеличение; однако справедливо то, что декольте особенно привлекало к себе внимание благодаря полукруглому вырезу, позволяющему видеть подмышки. За неимением настоящего бюстгальтера используются подушечки и корсет, придающие груди голубиную форму. Но право быть особенно экстравагантными предоставлено головным уборам. Если женщины из бедных семей довольствуются накрахмаленными полотняными повязками, белыми у замужних и черными у вдов, то зажиточные бюргерши носят весьма пышные тюрбаны. Щеголихи ввели моду на высокие остроконечные шляпы (infule), украшенные длинной шелковой вуалью. Писком моды были длинные шлейфы (strascico) манто, длину которых специальный закон против роскоши ограничит одним метром! Каблуки у модниц столь высоки, а подошвы толсты, что проповедники высмеивают женщин, точно взобравшихся на ходули.

Больше всего заботятся о лице и волосах. В то время как Данте прославляет женщин «старого доброго времени», не знавших румян, его современницы макияжем не пренебрегают. Давно миновали времена, когда их удовлетворял крем, изготовленный из животного жира, смешанного с соком лимонной мяты. Вот несколько рецептов, относящихся к концу XVI века, но, вероятнее всего, более древних, чем текст:


«Для удаления пятен на лице: пять кусочков хлебного мякиша размачивать в течение пяти часов в пяти бокалах молока, после чего смесь поместить в перегонный аппарат; водой, полученной от перегонки и с добавлением небольшого количества буры, вымыть лицо и, не вытирая, дать ему просохнуть».


«Для удаления волос, чтобы они больше не росли: в негашеную известь добавить пять частей воды и оставить на три дня. Как только смесь высохнет, добавить в нее шесть частей воды и одну часть мышьяка и выставить на солнце. Попробуйте полученное средство и слегка разбавьте его водой, если оно получилось слишком сильным, или добавьте извести, если оно покажется слишком слабым».

Волосы, пожалуй, требовали большей, чем лицо, заботы. Их мыли раз в неделю (по субботам, которые целиком или почти целиком посвящали уходу за телом и еженедельному отдыху, о чем можно судить, в частности, по «Декамерону» Боккаччо), тщательно расчесывали тонкими гребнями из слоновой кости, которые везли из Франции. Затем им придавали модный тогда цвет — светло-золотистый. Для этого волосы часами держали на солнце, надев на голову соломенную шляпу с удаленной тульей. Чтобы добиться лучшего результата, использовали специальное средство, изготовленное по следующему рецепту: «Розовый мед перегоняется в перегонном аппарате на медленном огне. Водой, полученной от перегонки, мыть лицо, а оставшейся массой золотистого цвета намазать волосы, предварительно вымытые и тщательно высушенные».

Не пренебрегали и пилингом — очищением кожи с помощью деревянной или стеклянной лопатки — работа, выполнявшаяся профессионалом, которого специально приглашали на дом. По канонам красоты требовались высокий лоб, очень тонкие высоко посаженные и выгнутые углом брови, белый, как лебединые перья, цвет кожи, золотисто-светлые волосы, пирамидой уложенные на макушке и поддерживавшиеся специальной сеткой для волос; использовались также накладные волосы со светлой косой.

Средневековые развлечения в спальне могли закончиться плохо, миниатюра XV века.

«Зачатие Мерлина», неизвестный художник, 1450-1455 г.

Традиция иллюстрировать книжки постельными сценами с демонами появилась в английской литературе примерно в середине XV века, когда в свет вышла серия книг сэра Томаса Мэллори о короле Артуре, легендарном воине и рыцаре Круглого стола.

В романе «Смерть Артура» описана история волшебника Мерлина, наставника Артура, рожденного смертной женщиной, которой овладел сам Сатана. Согласно одним источникам, его мать была одной из чистейших и добрейших девушек за историю человечества, и зло никогда не рождалось в её душе. Дьявол искал путей к ней, но не находил. Однажды её сестра, злая женщина и полная ей противоположность, пришла домой пьяной и начала несправедливо бранить и оскорблять сестру. Девушка разгневалась, открыв тем самым свою душу злу, и дьявол овладел ею. Так был зачат Мерлин. Во время беременности она молила Бога, чтобы он помиловал её и ребёнка, а также обращалась за помощью-советом к своему духовнику-священнику Блезу. Блез решил, что следует «окрестить Мерлина сразу по его рождении». Окрестив Мерлина, Блез уничтожил «всё тёмное наследие Мерлина», но у Мерлина остались необычайные «способности мудреца и провидца».

По иной версии той же легенды, мать Мерлина, монахиня Кармелис, однажды последовала на берег реки, и прилегла отдохнуть. Злой дух, давно следивший за ней, воспользовался этим и, подлетев поближе, трижды клюнул Кармелис в ухо. Проснувшись, девушка почуяла недоброе и поспешила к монаху Блезу. Услышав её рассказ, монах упрекнул Кармелис в неосторожности, сказав, что через 9 месяцев она родит ребёнка от Чёрного Духа.

Именно этот эпизод и был впервые проиллюстрирован неким неизвестным художником, а позже и вовсе стал важнейшим архетипом всей эпохи позднего Средневековья. Тогда было принято считать, что после того, как Иисус Христос сошел в Ад (лат.: Descensus Christi ad Inferos) и освободил оттуда праведников, Сатана разгневался и стал искать все возможные способы, чтобы смутить умы людей. Естественно, главной целью нечистого стали женщины, способные выносить для него Антихриста, приход которого ознаменовал бы Конец Света. Так, в христианской культуре женщина превратилась в «сосуд греха», самое уязвимое к дьявольским уловкам существо на Земле.

Матильда: первая женщина — наследница английского престола

Когда Матильда родилась в 1102 году в Лондоне, никто не мог подумать, что она будет наследницей своего отца, короля Генриха I Английского. У него был сын, принц Вильгельм Аделин. Но 25 ноября 1120 года Вильгельм погиб во время кораблекрушения. Это событие называют порой «Титаником XII века». Оно изменило ход английской истории, поскольку вынудило Генриха признать наследницей Матильду.

В 1125 году английские бароны присягнули Матильде на верность, и она стала первой женщиной, официально названной наследницей престола. Однако после смерти Генриха I в 1135 году ей не позволили занять трон: в обществе было распространено убеждение, что женщина не способна управлять государством. Этой ситуацией воспользовался ее кузен Стефан — заручившись поддержкой знати, он организовал заговор и короновал себя.

Матильда отказалась признать власть брата — так началась почти 20-летняя борьба за трон. В 1141 году Стефан оказался в плену, и наследница Генриха I получила титул «леди Англии». Однако короноваться ей снова не удалось: в Лондоне вспыхнуло восстание, Матильда была вынуждена бежать в Оксфорд. Год спустя Стефан осадил Оксфордский замок, но королева смогла скрыться от преследователей: ночью она переоделась в белое, чтобы слиться со снегом, спустилась из окна башни по связанным простыням и незаметно уехала из города.

Поняв, что самостоятельно удержать власть невозможно, Матильда покинула Англию и обосновалась в Нормандии, которая принадлежала ее семье. Еще в 1128 году она вышла замуж за Жоффруа Плантагенета, графа Анжуйского, союз с которым укрепил позиции ее рода во Франции. В этом браке родился ее старший сын Генрих.

Матильда сосредоточилась на подготовке наследника к власти — передавала ему свой опыт, параллельно ведя переговоры с английскими баронами и налаживая дипломатические связи. В 1150 году Генрих стал герцогом Нормандии, а спустя пять лет взошел на английский престол и положил начало династии Плантагенетов. Как пишет историк Кэтрин Ньюман в книге «Императрица Матильда: королева-консорт, королева-мать и леди Англии», именно упорство и дальновидность Матильды заложили фундамент будущей династии. Благодаря ее усилиям наследники получили власть, которую сама она удержать не смогла.

Пройдет почти 400 лет, прежде чем женщина официально взойдет на английский трон — ей станет Мария Тюдор, прозванная Кровавой Мэри. Королева Матильда останется в истории как первая, кто открыто боролся за трон, не желая уступать мужчинам.

Парад солдат изображённый на триумфальной арке в замке Кастель-Нуово, XV век.

После поражения Анжуйского королевства новыми владельцами замка стали арагонские короли. Король Альфонс V Арагонский перенес свою столицу, как когда-то Карл I Анжуйский, из Барселоны в Неаполь. Он восстановил и значительно укрепил замок, сильно пострадавший в предыдущих войнах. Замок получил трапецевидную форму с 5 мощными циллиндрическими башнями.

По заказу Альфонса V в 1443 году была создана Триумфальная арка – входной портал в замок, украшенный барельефами и скульптурами, изображающими триумфальный въезд короля в Неаполь.

Как в средние века напиться до такой степени, что проснетесь на кладбище? Четыре французские дамы и несколько исторических документов дадут нам ответ.

https://telegra.ph/ZHenskoe-pyanstvo-v-novomodnyh-parizhskih-tavernah-XIV-veka-03-12

Противостояние между крестоносцами и сарацинами во времена Первого и Второго Крестовых походов. Мусульманские воины изображены с темными лицами и в тюрбанах. На их щитах – головы мавров, кабаньи морды, драконы и леопарды.


На иллюстрациях к хроникам Крестовых походов гербы в XIII в. появились не только у христианских воинов («франков»), но и у их врагов – сарацин, которые на самом деле такой символики не использовали. Воображаемые гербы мусульман требовались в первую очередь для того, чтобы изобличать иноверие, противопоставить доблестных воинов Христовых и презренных сынов Магомета. В отличие от гербов крестоносцев, на которые помещали христианские (в первую очередь крест) и благородно-доблестные символы (орлов, львов и т. д.), на щитах мусульман стали изображать фигуры, которые в европейской геральдике пользовались дурной репутацией или прямо ассоциировались с силами тьмы: змей, жаб, скорпионов, обезьян, леопардов, котов, кабанов или драконов; яблоко, напоминавшее о грехопадении; звезды и полумесяц, ассоциировавшиеся с Востоком, исламом, ересью и иноверием; головы мавров, символизировавшие радикальную расовую, а заодно и религиозную инаковость.

Гийом Тирский. История деяний в заморских землях. Париж. 1337 г.

Келецкий антифонарий

Антифонарий это обиходная книга с песнопениями и текстами для служб оффиция.

Антифонарь Келецкий - одна из старейших и наиболее ценных польских литургических рукописей. Он был создан ок. 1372 г.

Антифонарь отождествляется прежде всего с первичным рукописным сообщением о Святом Станиславе, к которому принадлежит знаменитый гимн Gaude Mater Polonia.

Гимн Gaude Mater Polonia до времен Грюнвальдской битвы и популяризации Богородицы выполнял функцию отечественной песни (carmen patrium).
Это один из самых значительных средневековых польских гимнов, написан на латыни между XIII и XIV веками в память о святом Станиславе, епископе Краковском.
Польские рыцари пели гимн после победы в битве, предположительно под одну из григорианских мелодий, связанных с евхаристическим псалмом O Salutaris Hostia, на котором он основан.

Гимн появился в 1253 году, вместе с канонизацией Станислава Щепановского 8 сентября в Ассизи; Станислав принял мученическую смерть 11 апреля 1079 года. Автором гимна является первый польский композитор в истории музыки, известный по имени, поэт Винцент из Кельчи, Доминиканцы, краковский каноник и капеллан епископа Иво Одровонжа. Долгое время его ошибочно называли Винцентом из Кельце, и он написал гимн в ознаменование канонизации святого Станислава. Предполагается, что первое исполнение произведения состоялось 8 мая 1254 года во время церемонии канонизации в Кракове.
В рамках Истории, которая содержала элементы пения, часть Gaude, Mater Polonia была со временем признана как самостоятельное произведение. На протяжении многих лет он в конечном итоге стал королевским гимном при династии Пястов.

Мы поем его до сих пор во время открытия учебного года во всех польских университетах.

Золотой век и упадок Киева

После христианизации Киевская Русь переживала период процветания и стремительного культурного развития. Согласно летописи начала XI в., в самом городе Киеве было «больше сорока церквей, восемь рыночных площадей и бесчисленное множество жителей». В эпоху расцвета Киев вполне мог насчитывать порядка 20 тыс. жителей, что ставило его в один ряд с крупнейшими западноевропейскими городами того времени, кроме Константинополя.

Историки описывают эту эпоху как период феодализма. На деле это значит лишь одно: в обществе существовал класс крупных землевладельцев, которые происходили либо из скандинавского окружения князей, либо из круга вождей старых славянских племен; впоследствии их стали называть боярами. Однако их земли не являлись ленными владениями, а сами они не были связаны сложной системой договорных отношений господства и верности, что отличило феодализм Западной Европы. Крестьяне, вне сомнения, нередко страдавшие от притеснений богатых землевладельцев, в основном были свободными и могли селиться там, где хотели.

Если киевские великие князья, как они сами стали себя именовать, и заимствовали немало византийских придворных церемоний, то управление их обширными землями оставалось крайне примитивным как по византийским, так и по западным меркам. Устойчивость власти в значительной мере зависела от продолжения международной торговли предметами роскоши по Днепру, от способности великих князей защищать свои земли против азиатских кочевников и от готовности княжеского семейства Рюриковичей регулировать сложные правила династического наследования власти от старшего брата к младшему. Приблизительно к середине XII в. ни одно из этих условий более не существовало. Генуэзские и венецианские купцы перенесли свою торговлю из Черного моря в Средиземное. Кочевники из азиатских степей наносили сокрушительные поражения русским войскам, а князья Рюриковичи боролись друг с другом, пока наконец Киевская Русь вновь не распалась на самостоятельные княжества, объединение которых под властью правителей Киева было формальным и недолговечным.

Реконструкция рыцаря в итальянском доспехе

В конце XIII — первой половине XIV вв. конница широко применялась во всех военных предприятиях. В это время имели место несколько крупных конфликтов общеевропейского характера. В первую очередь, надо отметить войну за сицилийский престол, закончившуюся битвой при Тальякоццо 1268 г., и Столетнюю войну, которая началась в 1337 г. Помимо затяжных полномасштабных войн в то же время происходили и многочисленные мелкие локальные столкновения. Характерным примером являются войны северо и центральноитальянских городов. В эти незначительные по территориальному охвату конфликты зачастую вовлекались силы и средства, которые сделали бы честь любой короне заальпийской Европы. Богатые города-государства могли позволить себе набирать и содержать многочисленные, прекрасно вооруженные армии. Не привнеся никаких решительных новшеств в развитие средневековой тактики, войны итальянских городов примечательны способами набора и комплектации армий, а также весьма разнообразным и развитым вооружением, которое использовалось противоборствующими сторонами. Вообще частые войны обеспечивали устойчивый спрос на вооружение. Это стимулировало быстрое развитие последнего, а также местное военное производство, которому суждено было стать ведущим в Европе, особенно в области защитного снаряжения.

Борьба папства и монархий в средние века

Боровшиеся с Фридрихом II папы – Григорий IX и Иннокентий IV – ради достижения чисто политических целей использовали любое оружие из церковного арсенала: отлучение, интердикт, пропаганду и просто клевету. Даже французский король Людовик IX (1226–1270), чья святость и верность церкви были вне подозрений и который был официально канонизирован еще до истечения века, не одобрял методов Иннокентия IV. В Южной Италии папы пожаловали Сицилийское королевство Гогенштауфенов французскому принцу Карлу Анжуйскому. Но в 1282 г. сицилийцы перебили ненавистных французов во время так называемой «Сицилийской вечерни» и предложили свою страну королю Арагона. Все попытки пап и Карла Анжуйского (фактически владевшего теперь только Неаполем) вернуть Сицилию не увенчались успехом. Но если это сравнительно небольшое и подчиненное папству государство смогло оказать активное сопротивление, то еще труднее было предположить, что пойдут на уступки крупные монархии, которые стремились контролировать церковь на своих территориях и у которых постоянное вмешательство пап в их дела вызывало возмущение. Если столкновения и нельзя было избежать, то его, как это часто случается, ускорили сильные личности. Французский король Филипп IV (1285–1314) был полон решимости укрепить свою власть в королевстве и расширить его границы. В 1296 г., во время войны с Эдуардом I, он обложил налогом французскую церковь – точно таким же образом Эдуард в Англии брал налоги с английской церкви. Папа Бонифаций VIII (1294–1303) отверг право обоих королей на подобные действия и повелел духовенству Франции и Англии выйти из повиновения своим королям.

Со времен Бекета в Западной Европе не стояла так остро проблема конфликта верности. Кроме того, и организационная модель, и концепция суверенного государства к тому времени были столь четко разработаны, что требования папы выглядели как прямой подрыв идеи государственности. В ответ Филипп запретил вывоз из Франции денег и ценностей. Через несколько месяцев папе пришлось уступить. Французский король нашел гораздо более действенное оружие против папства, чем все армии германских императоров. В 1301 г. он инициировал еще одно столкновение, приказав арестовать и судить французского епископа – в нарушение требования папы судить всех епископов только в Риме. Бонифаций реагировал на это весьма гневно, и с обеих сторон сыпались все новые и новые факты, а с французской – даже поддельные документы. В ноябре 1302 г. папа выпустил буллу Unam Sanctam, в которой были изложены самые радикальные – из когда-либо сделанных – заявления о папском превосходстве: теория «двух мечей» соединялась здесь с учением об иерархии великой цепи бытия, и все это достигало кульминации в звучных словах: «На этом основании мы заявляем, утверждаем, постановляем и провозглашаем, что непременным условием спасения для всякого создания является подчинение Римскому понтифику».

И вновь Филипп ответил практическими действиями. Один из его приближенных с горсткой французских солдат, объединившись с римскими врагами Бонифация, внезапно нагрянул в летнюю резиденцию папы в Ананьи, захватил престарелого понтифика и подверг его оскорблениям и унижениям (1303); через несколько недель папа скончался.

Преемникам Бонифация не хватило ни смелости, ни средств для продолжения ссоры с Филиппом. Через несколько лет папа Климент V (1305–1314), француз, перебрался в Авиньон на Роне, небольшое папское владение, окруженное французской территорией. Здесь папы пребывали в «вавилонском пленении» до 1376 г.; вероятно, они не настолько зависели от французских королей, как это иногда считалось, но в глазах Европы их самостоятельность оказалась под большим сомнением.

Византия
Ч.1

Могущественная Македонская династия в период правления Василия I и Василия II (867-1025) восстановила Византию если не как прежнюю мировую империю, то по крайней мере как самую мощную организованную военную силу к западу от Китая. Подобный успех был бы невозможен, если бы на ту же эпоху не пришелся внутренний раскол исламского мира. Смертельная борьба VII–VIII вв. сменилась локальными кампаниями за отдельные провинции или города в промежутках между долгими периодами напряженного мира – классической модели холодной войны. Тем не менее положение восточной части Римской империи оставалось опасным. Как при любом автократическом режиме, даже таком древнем, освященном традицией и подкрепленном высокоорганизованной администрацией, как в Византии, слишком многое зависело от личных качеств главы государства – самодержца. У Василия II не нашлось преемников равного масштаба, а византийская система выработала свой способ обращения с неумелыми императорами: их либо убивали, либо ослепляли и заточали в монастырь. Сама мера была весьма действенной, но ее результаты, как всегда, оказывались плачевными. Начиналась борьба за трон между императрицей и военачальниками, обе партии стремились купить себе поддержку, а семьи крупнейших анатолийских землевладельцев использовали ситуацию, чтобы отнять у крестьян те остатки независимости, которые пока еще гарантировало центральное правительство. Тем самым основа военной мощи империи начала угрожающе сжиматься.

Правящие круги в Константинополе, по-видимому, не представляли себе в полной мере, к каким последствиям могут привести эти социальные изменения. Положение осложнялось еще и тем, что в середине XI в. у империи появился новый и опасный враг – Роберт Гвискар и нормандские королевства в Южной Италии. Попытки отразить нормандские атаки и привели Византию к новому конфликту с папством. На первых порах все выглядело как простое обострение прежних споров о том, чьей юрисдикции подчиняются южно-итальянские епископства – Константинопольского патриарха или папы римского. С победой сторонников церковной реформы в Риме эти споры быстро достигли уровня принципиальной полемики. Она имела и теологический, и экклесиологический характер: иными словами, речь шла об устроении церкви и о верховном авторитете внутри нее. В первоначальных формулах учения о Святой Троице, восходивших к IV в., не было точно определено отношение Святого Духа к двум другим ипостасям – Отцу и Сыну. В VI в. испанские теологи, стремившиеся противопоставить учение о божественности Христа верованиям ариан-вестготов, выдвинули новую формулу, согласно которой Святой Дух «исходит» от Отца и от Сына (принцип filioque латинского Символа Веры). В Константинополе сочли filioque недопустимым дополнением текста Символа Веры.

Этот вопрос не имел особого значения вплоть до XI в., когда Рим начал настаивать на строгом следовании испанской формуле. В эпоху, для которой точная формулировка вероучения казалась необходимым условием личного спасения, каждая буква Символа Веры приобретала особый смысл. Вскоре выявились и другие пункты несогласия: использование пресного или заквашенного хлеба во время литургии, допущение брака или полное запрещение женитьбы священников и т. д. Список расхождений рос безостановочно, стоило только теологам поставить перед собой такую цель. За теологической полемикой по существу стоял вопрос о власти: кому принадлежит право определять истинность учения? Кто в конце концов обладает высшим авторитетом в церкви? В 1054 г. спор приобрел такую остроту, что папа Лев IX послал в Константинополь кардинала Гумберта, дабы найти путь к примирению. Но папа сделал неудачный выбор. Гумберт был властным человеком, ревностным сторонником клюнийской реформы; один из участников избрания пап, он страстно верил, что именно папе принадлежит высшая власть в церкви.

Византия
Ч.2

В Константинополе кардинал встретился с патриархом Михаилом Кируларием, человеком столь же властным. Их встреча закончилась так, как обычно кончаются встречи подобных людей: ужесточением позиций, несмотря на то, что и император Константин IX Мономах, и патриарх Антиохийский прилагали все усилия к достижению компромисса. Гумберт 16 июля 1054 г. публично возложил буллу об отлучении патриарха Михаила и его приверженцев на главный алтарь храма Св. Софии. Патриарх ответил мерами против папских легатов, которые, как он сказал, пришли «в богоспасаемый град Константинополь как бедствие, ненастье или напасть или, скорее, как дикие вепри, чтобы низвергнуть истину»

Современники не могли предвидеть, что это драматическое событие окажется не просто временным разрывом, какие бывали и раньше, а началом необратимого раскола между Греческой и Латинской церквями, – раскола, который до сих пор не позволяет церквям воссоединиться. Гумберт и Кируларий были, вне всякого сомнения, предвзятыми и ограниченными теологами, но они воплощали собой дух взаимного отталкивания и неприятия, свойственный отношениям между Византийским и Латинским мирами.

Во второй половине XI в. восточных императоров куда больше, чем церковные споры, заботила военная угроза со стороны нормандцев на западе и мусульман на востоке. Турки-сельджуки, быстро захватившие империю Аббасидов в Персии и Месопотамии, стали совершать набеги в северо-восточные провинции Византийской империи – Армению и Анатолию. В 1068 г. правящие круги Константинополя возвели на престол способного военачальника, полагая, что он сможет справиться с ситуацией. В 1071 г. армия императора Романа IV Диогена была уничтожена при Манцикерте, вблизи озера Ван. Тактические ошибки, превосходящая подвижность и мощь дальнобойного оружия вкупе с изменами внутри византийской армии – все это сыграло свою роль в катастрофе. Когда император вернулся в Константинополь, его низложили, а затем убили.

Преемникам Романа IV не удалось задержать продвижение турок по Анатолии. Прежней военной системы, основанной на свободном крестьянстве, больше не было. Анатолийские крестьяне, угнетаемые могущественными землевладельцами, либо принимали сравнительно мягкую в религиозном отношении власть турок, либо бежали в укрепленные прибрежные города. Центральная часть Анатолии все сильнее «отуречивалась» – по мере того как турки захватывали другие византийские земли.

Но, как это не раз бывало, Византийская империя все еще проявляла замечательную жизнеспособность и силу к восстановлению. Новый «военный» император Алексей I Комнин (1081–1118) смог стабилизировать ситуацию, укрепив адриатическое побережье Греции против нормандских войск, на Балканах победил печенегов, степной народ, перешедший нижний Дунай, а в Анатолии сдерживал натиск турок. Но эти успехи дались дорогой ценой. Знаменитая доселе византийская золотая монета обесценилась на две трети; венецианцы, которые оказали помощь в борьбе с нормандцами, получили беспрецедентные торговые привилегии в Константинополе; повсеместно выросли налоги.