Тем временем на портале Prosodia тихо и незаметно опубликовали мой отзыв на книжку Ольги Сульчинской «69 стежков».

Поэзия Сульчинской — настоящее искусство — подражает и соревнуется с жизнью в той царственной невнимательности ко всему актуальному и злободневному, которое в конце концов умирает, усыхает и отваливается, превращаясь в пыль, как бы ярко ни было.

Не сиюминутное, а существенное оказывается в центре внимания, и предпочтение Сульчинская отдает миниатюрным частностям:

Впрочем, а кто доказал, что музеи да замки
Лучше прогулки с собакой и вырытой ямки,
Беличьих пряток и медленного погруженья
Листьев сквозь воздух в их собственное отраженье?

#поэзия #критика

Тем временем в журнале «Пролиткульт» тихо и незаметно разместили расшифровку разговора о книге Александра Переверзина «Ежедневная пропасть».

В разговоре приняли участие:

• Евгений Абдуллаев
• Владимир Козлов
• Константин Комаров
• Мария Тухватулина
• и ваш покорный слуга

Какой бы агрессивной современность ни была, Переверзин всегда ее переворачивает. Вернее, она всегда оказывается на фоне ежедневной бездны, за которой смерть, Бог, тайна. Вещи, которыми человек не способен управлять, с которыми он просто соприкасается, находясь в изумлении и ужасе. И которые из человека достают что-то, чем он не управляет.

(Владимир Козлов)

Читать полное и обстоятельное обсуждение по ссылке: https://prolitcult.ru/krugliy-stol-pereverzin

#критика #поэзия

Тем временем громко и во всеуслышанье объявили длинные списки Волошинского конкурса – 2024, в том числе и длинный список в поэтической номинации (рукопись неизданной книги). Смотрю я на этот тридцать один пункт, вижу знакомые имена и только удивляюсь, как часто создаются эти самые рукописи книг. Вот, казалось бы, только недавно вышла книга – а тут что-то новенькое. Не значит это, будто новые книги непеременно плохи, но иные авторы, по моему мнению, и правда впадают в грех многописания.

(Давно тут не было брюзжания человека, который пишет теперь по 4–5 стихотворений в год, – исправляю ситуацию.)

#поэзия #премии

Тем временем в журнале «Пролиткульт» тихо и незаметно опубликовали опрос о проблемах критического текста.

О том, что так и что не так нынче с критикой, рассуждали:

• Алексей Алёхин
• Дмитрий Тонконогов
• Артём Скворцов
• Александр Москвин
• Елена Погорелая
• Ольга Балла
• Александр Чанцев
• Роман Сенчин
• Иван Родионов
• и ваш покорный слуга

Критика, как известно, часть литературы. И требования тут те же, что к любому в искусстве высказыванию: состоятельность плюс искренность. Понимая под первой художественную восприимчивость, вкус, а еще культурную осведомленность и эстетический опыт.

Как и всё в искусстве, она ничего не доказывает, она утверждает. В основе этого утверждения лежит чисто интуитивная эстетическая оценка, впечатление, которым она — ну, прямо по Толстому — призвана «заразить» читателя. Подтолкнуть его к тому, чтобы увидел жизненное явление, в нашем случае литературное, теми же, что и критик, глазами. Если повезет, то и самому обсуждаемому автору раскрыть глаза.

(Алексей Алёхин)

Читать опрос полностью по ссылке: https://prolitcult.ru/krugliy-stol-problemy-kriticheskogo-teksta

#критика

Тем временем тихо и незаметно на портале Prosodia появилось моё эссе о стихотворении Алексея Дьячкова «Фома».

Написал его для конкурса «Пристальное прочтение поэзии». Честно говоря, мой первый опыт подобного рода.

При внешней благостности дьячковская миниатюра полна напряжения, потому что созерцание здесь не пассивно, от него зарождается невольная мысль о Творце, а вслед за нею приходит готовность к действию — активному смирению.

АЛЕКСЕЙ ДЬЯЧКОВ

Фома

Куст в саду красив с любого ракурса —
Броши листьев и гирлянды бус.
Лягу под него в начале августа,
Завершив работу, растянусь.

Зренье обрету, и рай увижу я,
Выберусь на свет из темноты.
Рукомойник разгляжу под вишнями,
Островки некошеной травы,

Дальше лес, избушка к саду передом,
Вышел на террасу муравей.
Ближе — богомол грустит под клевером
Пиво пьет у пятерни моей.

Пальцы в золотой цветок разжались и
Заплясали, рдея и горя.
Нет ни сострадания, ни жалости
К этим насекомым у меня.

В судный день, когда любви и милости
Попрошу, трилистник теребя,
Не по доброте, по справедливости,
Как и остальных, суди меня.

#поэзия #критика

Дариа Солдо. Хрусталики глаз звенят. – Москва : Neomenia, 2024. – 64 с.

Сами по себе тихие и, как правило, небольшие стихи, вошедшие в дебютную книгу Дарии Солдо, столь же негромко говорят о вещах малозаметных, но значимых. Поэтическое напряжение должно, по-видимому, возникать оттого, что эти вещи трудно удержать:

Я сидела на кромке мира,
карауля тот самый момент –

и я ни за что не смогу объяснить,

как я смогла

снова

его упустить

В самом первом стихотворении сборника (там, где «хрусталики глаз звенят») декларируется интерес к другому, к его частной жизни тоже. Между тем в первой части Солдо описывает исключительно личные и внутренние переживания. Попытка преодолеть эти рамки предпринимается во второй части – однако за счет выхода к актуальной (в том числе геополитической) действительности. Третья часть предлагает этакий синтез, но и тут упоминаются львы, антилопы, цапли жирафы и даже Бог – без особенного присутствия другого человека (не считать же этим оптимистичное обобщение «мир и люди его / держатся // не прогибаясь // под тяжестью ветра»).

Солдо действительно наблюдательна, и когда она не старается прыгнуть выше головы, чтобы заговорить о мировых событиях, о мировом пожаре, то получается очень неплохо:

зимние улицы

как пустые раскраски
на столике в поликлинике

держи малыш
порисуй пока

мама скоро вернется

Вместе с тем в стихах также много поэтических красивостей (самое негодное средство для передачи тонких ощущений) вроде «льда печали» или «пропасти вселенского зевка» и несколько старомодно-эстетского самолюбования:

моей душе
не хватает чего-то

будто бы откололся кусочек

а может его никогда и не было

станешь ли ты
дорожить мной
как дорожит антикварщик
фарфоровой статуэткой

с редким фабричным браком

Тонкий сборничек для весомости снабжен двумя предисловиями и двумя послесловиями (подобное обвешивание – уже довольно обычная практика для современного поэтического книгоиздания).

То, что пытается выразить Солдо, искусственным не назовешь, ей есть, что сказать (масштаба потенциального высказывания касаться ни к чему), но стихи еще не доведены до полной искусности. Сама поэтика пока находится в становлении, и если форма верлибра с короткими строчками и местами вспыхивающей рифмой выглядит для нее органичной, то избираемые средства и приемы требуют обновления или замены.

#поэзия #критика

Стас Мокин. Японский бог. – Санкт-Петербург : журнал на коленке, 2024. – 80 с.

Литературный наив, как известно, может происходить от неумелости – или, наоборот, от искусности. Во втором случае – случае стилистического приема – отказ от сложной инструментовки уже становится нарочитым средством.

Случайные или преднамеренные неумелости в стихах Стаса Мокина неизменно освещены свидетельствами искушенности их автора. Задача, которую, по-видимому, он себе ставит – в том, чтобы соединить две крайности: литературно нагруженное высказывание должно оказываться и беззащитным самовыражением – не в целях художественной игры, а для обнажения действительной уязвимости.

Мокин стремится передать беспричинное тревожное состояние, когда в человеке все переворачивается от соприкосновения с миром, с другими да и с самим собой:

одни мы на земле ненужные себе
нас где-то двое а бывает трое
и шапка не горит на воре

и мы бредем по мостовым и площадям
и ждем когда нас пощадят
а кто? нас и никто не трогал

но отчего так страшно стало вдруг
и плохо

Этот разговор о трудной экзистенции часто лишен убедительности потому, что как такового мира поэт и не замечает, детали остаются за скобками, в глаза бросятся разве что серые безликие «мостовые и площади». Поэт занят тем, что происходит у него внутри – эмоциональным шумом, который не дорастает до очищающего трагизма, потому что не обогащается музыкой снаружи.

Отрывки, составившие книгу, собранны из прямолинейных формул, расхожих фраз, вышедших из эксплуатации лирических оборотов –  упор здесь на минорные ощущения, которые скупая оболочка и должна передать:

я скрывался от них в чащобах
это слово уже не знакомо
тем и этим моим знакомым
только я понимаю о чем я
и поэтому написал вам
и поэтому мы тут застряли
но над крыше опять засияли
ангелы что летали над нами
лет пятнадцать назад может двадцать

я хочу умереть послезавтра

Форма согласуется с содержанием, которое, однако, надындивидуально, лишено узнаваемых частных черт. Лирический субъект этих стихов – не сконструированная маска, но и не Мокин сам, а некий одинокий, пораженный жизнью человек вообще.

Мокинская поэзия словно пытается – путем инволюционного движения от современности, через парижскую ноту, обэриутский абсурд и отчасти символистское мироощущение – дойти до какой-то подростковой, если не младенческой угловатой прелести, где только прямое, беззащитное, наивное и возможно.

Пока выходят такие перелицовки:

хорошо что нас не слышно хорошо что мы ушли
нет войны танцует кришна ночью лишь кричат коты
мы заботы злой печали нет любви и нет страны
мы с тобою одичали но как весело хы-хы
ты живешь на невском вроде…

(На фоне георгивановских отголосков особенно заметна беспомощность и необязательность четных строк.)

Или такое незатейливое – и совершенно обескровленное, несмотря апелляцию к зудящей телесности:

чешется и болит
нет ничего. ложись.
спи мой родной
усни
нет ничего внутри

Герою этих стихов (неизменно находящемуся в подростковой позиции жертвы), понятно, можно посочувствовать. Но между сочувствием и эстетической сопричастностью – огромная разница. Сама поэтика тут еще не зрелая, не сложилась до конца и выхода из нее в новое индивидуальное (пусть и с чертами наива) не видно. Своим странным устройством эти стихи сперва могут заинтересовать, но после полудюжины, ну десятка текстов, транслирующих, в сущности, то же самое, становится уже скучно (с литературной, конечно, точки зрения).

#поэзия #критика

Тем временем громко и во всеуслышанье огласили короткий список литературной премии «Лицей». Чтобы не показаться совсем уж пристрастным, не буду, пожалуй, в явном виде комментировать поэтическую десятку (меня интересует прежде всего она). Расскажу лучше вот что.

Несколько лет назад, когда другая премия – премия имени Казинцева – существовала в своей первой итерации, ваш покорный слуга прочитал поэтически подборки, вошедшие, кажется, в финал, и разобрал все их в статье, которую отправил на ту же самую премию в критической номинации (да, такой трюк тогда проделать можно было). Статья все-таки была, мне кажется, достойной, до меня затем даже доносилось какое-то эхо, оставшееся после обсуждений ее на мероприятиях, пристегнутых к премии. К сожалению, сам я присутствовать на этих обсуждениях не мог. К еще большему сожалению, статья так никуда и не пошла и осталась для литературного мира неизвестной.

Я это все рассказываю потому, что в той статье из всех стихотворцев выделил троих. А главное, я уверен, что нисколько не ошибся в их перспективности: за их поэтическими приключениями я впоследствии следил, а теперь двое из них оказались в коротком списке «Лицея» (третий в этом году в списках не значился).

Болеть, конечно, я буду не за них, а за поэзию.

#поэзия #критика #премии

А. Горбунова. Книга Царства. – Москва : Т8 Издательские Технологии / Пальмира, 2023. – 77 с.
А. Горбунова. Город живых. – Москва : Т8 Издательские Технологии / Пальмира, 2024. – 41 с.

Алла Горбунова начала как поэт в далеких нулевых и в 2005 году получила премию «Дебют». Ее элементарная и не слишком выразительная поэтика, милая, впрочем, любителям неподцензурной ленинградской литературы (особенно часто Горбунову любят ставить рядом с Еленой Шварц), с тех пор не претерпела значимых изменений.

Имея философское образование, Горбунова и стихи нередко превращает в некие философские истории, иллюстрации или схемы. Ее основная мысль – об иноприродном, об утверждении его постоянного и неотступного присутствия и о возможности соприкосновения с ним (по эту или по ту границу жизни или реальности).

Вот как прямо и бесхитростно это выражено в книге «Кукушкин мед»:

всё смотрю на то, чего нет
то, что спрятано у белки в дупле
то, на чём лежит зимний плед
то, что ночью зарывается в снег
только то и есть, чего нет
тихий дом, дорога к звезде
то, как бабушка дышит во сне
дождь, идущий везде и нигде
и всё то, что считается здесь
будто есть, как закат, рассвет
вовсе не есть, не здесь
только след, только то, чего нет

Покушения на свежую метафизику у Горбуновой обычно оборачиваются декларативной дидактикой или сюрреалистическими небылицами, приправленным абсурдистской иронией.

В последних по времени сборниках мысль Горбуновой направлена туда же. «Книга Царства» (стихи 2021–2022 годов) поделена на два раздела. Первый, «Возлюбленные и ничьи», наполнен примерно того же рода стихами (более внятными), что составили «Кукушкин мед»:

а я иду в том междумирье, междурамье,
здесь шишки, ветки, блестки и обломки
какой-то новогодней мишуры,
и муха-цокотуха с самоваром,
позвякивают рюмки и стаканы,
и тараканище усталый пьяный

расставлены здесь лампы и кальяны,
свечи в подсвечниках, советские открытки
и очень много елочных игрушек,
какой-то странный междумирный хлам
в пространстве этом меж оконных рам

Второй раздел, «Раненый воздух», несмотря на очевидное вторжение тревожной озабоченности и военных образов, также скорее показывает, как рябь, вызванная геополитическим событиями современности, влияет на внутренние ощущение и мировозрение поэта, мнящего себя этаким сновидцем наяву.

Книга «Город живых» (самая последняя, тексты конца 2022–2023 года) – это не какой-то новый виток, но последовательное плоскостное продолжение тех же линий. Книга состоит из стихотворений поменьше и стихотворений подлиннее – нудных фантазий, названных почему-то поэмами. Горбунова, впрочем, отбрасывает обыкновенное кукольное визионерство, чтобы подняться в этакий мир геометрических абстракций – самого стеклянного света и самой мутной темноты. Предметный подход сменяется нефигуративным, и потому упоминаются живые, мертвые, ангелы, Господь, любовь:

Такое чистое, небесное
Ликование
Танцует все кладбище и все небо
Муж опять ее спрашивает:
Кому ты улыбаешься, с кем ты разговариваешь?
Перед людьми-то стыдно.
Стыдно. Тебе стыдно за меня перед людьми.
Мне тоже бывает за тебя стыдно
Перед ангелами и перед мертвыми.
Я хочу быть с Богом и с мертвыми,
А не с тобой.

Самое странное, что, несмотря на предельную размытость, распыленность, эти стихи по-прежнему оказываются слишком посюсторонними, а их околоапокалиптическая бутафория слишком земной и заемной. У меня они не вызывают никакого трепета или ощущения метафизического сквознячка.

В черной пропасти на дне Северного Ледовитого океана
Мы встречаем весну.
Светлые лучи нетварной любви
Пронизывают черные глыбы,
Северное сияние звучит пением птиц,
И тьма раскрывается, как небо,
И Ungrund зацветает.
Любимая весна мертвых,
Мы любим любовь,
Любовь.

Чувство, которое тут выражено, очень человеческое, но словесный материал, стесненный гимнической музыкой и устремленный в небо, становится тяжеловесен и только идет, в самом деле, на дно ледяной пучины. От многократного повторения слова «любовь», во всех его формах, любви вокруг, конечно, не умножается.

Стих Горбуновой стал, во-первых, гораздо прозрачнее – однако тут она подошла к той черте, за которой он совем рискует раствориться и исчезнуть, – а во-вторых, по фактуре приблизился к ее же прозе – и прозу-то местами размышления в стихах дублируют. К минимализму и молчанию Горбунова не склонна, а потому дальше ей будто останется только на разные лады повторять все те же тривиальности:

я плохо контролирую свой бред.
я вновь одна, и мир совсем безлюден.
во рту неперекушенная нить.
и можно еще что-то изменить.
не распыляйся, – говорил мне дед.
и это – сон, и этого не будет.

В прежних стихах, как к ним ни относись, кое-что любопытное встречалось, были пестрые ростки, уютные тени и обещание живой пышности. Теперь этой влажности нет, сплошная сушь (духовной жажды при ней утолить нечем) и чересчур много света. А под его интенсивным воздействием, как известно, многое лишь бледнеет и выгорает.

Тем временем в августовском «Знамени» (№ 8, 2025) тихо и незаметно вышла моя статья о прозе молодых «Заблуждения искренности и правда вымысла».

В статье рассматриваются романы некоторых писателей, родившихся с середины 80-х – но в основном тридцатилетних, и предпринимается попытка их классификации.

К сожалению, в журнале не отмечено, что статья зарождалась в Переделкинской резиденции. Автор приносит Дому творчества Переделкина огромную благодарность.

Кажется, единственный признак, позволяющий не только как-то группировать таланты, но даже говорить о самой степени одаренности – это внешнее и внутреннее разнообразие. Нередко молодые прозаики не просто пытаются найти собственную манеру, но, как бы усугубляя, пускаются на эксперимент – и результатом становится отчетливость голосов, из которых строится произведение. Можно условно назвать это склонностью к полифоничности, противопоставляемой псевдоклассическому романному нарративу.

<…>

Парадоксально, что чем выраженнее в произведениях «я» и отчетливее уникальный голос, чем более похоже описываемое на «настоящую» жизнь, тем труднее выразить ее сложность и неоднозначность. Именно поэтому более продуктивным оказывается, во-первых, безудержное фантазирование, которое не уводит в сторону, а как бы позволяет совершить кругосветное путешествие, чтобы, вернувшись с иной стороны, увидеть существенное по-новому, а во-вторых, приверженность полифоническим построениям, благодаря которым за многоголосьем и получается различить какую-то неангажированную истину.

Читать статью полностью по ссылке:
https://znamlit.ru/publication.php?id=9489

#проза #критика

Тем временем на портале Prosodia тихо и незаметно опубликовали мою рецензию на книгу Вадима Муратханова «Путешествие» – в рамках нашего любимого конкурса «Пристальное прочтение поэзии».

Поэзия Муратханова тем и ценна, что он не просто говорит о времени и о себе, не просто совершает путешествие, попутно фиксируя приметы внутреннего пейзажа, но оказывается обогащенным и способен поделиться полновесными плодами воображаемого вояжирования. Ему удается: добыть эмоцию, смиренную или печальную («Билет просрочен. Вместо альп, италий – / минувшего случайные детали, / как зерна из дырявого мешка. / Я пуст и в основном горизонтален. / Я толстых книг бездомная тоска»), передать физические реакции, вызванные покалыванием времени («Как градусник, встряхнешь немые пальцы, / с родной рукой нащупывая связь, – // и не заметишь сам, как задержался, / в эмалевый овал оборотясь»), или – через ритмико-метрический рисунок – саму его текстуру («В рамку глазницы моей помещен, / на горячей изнанке / мальчик казахский играет с мячом / на полустанке. / Отяжелевший на солнце вагон / отлучен от движенья. / Мяч черно-белый стучит, как живой, о ладонь, / нарушая закон притяженья»).

#поэзия #критика

Тем временем в октябрьском «Знамени» (№ 10, 2025) тихо и незаметно вышла моя рецензия на книжку «Кто тут живой?» Натальи Белоедовой.

Родословная этих стихов (и в этом смысле они совершенно русские по окрасу), помимо прочего, может быть возведена к той линии метафизических фрагментов, которые заполнили журналы за последние пару десятков лет. Белоедова этот жанр (местами приевшийся) по-своему освежает — за счет верлибрической оснастки или, наоборот, расшатывания закостеневшей силлаботоники, за счет анафор и переливчатых повторов, главное же — за счет прерывистой индивидуальной интонации. Это уже отчетливая поэтика, пусть и негромкая.

Читать рецензию полностью по ссылке:
https://znamlit.ru/publication.php?id=9560

#поэзия #критика

В декабрьском выпуске «Дегусты» Михаил Вистгоф предпринимает попытку разоблачительного наскока на стихи Варвары Заборцевой, придумывая для них не особенно оригинальное и довольно грубое определение «Рубцов для бедных».

Одна из главных проблем заметки Вистгофа – декларативность. Начиная ее так: «В этом году Заборцева выпустила свой второй сборник стихов – „Белым по белому“, и это – хороший повод поговорить о ее поэтике», впоследствии он еще раз обещает, будто будет анализ, однако вся заметка строится на шатких утверждениях, лишенных твердой аргументационной опоры. Изредка Вистгоф цитирует стихи, чаще неполностью и неубедительно.

Он пишет: «У лирического героя нет настоящей, живой связи со своим материалом – он скорее наблюдает за статичной картинкой, нежели живет в этом пространстве», но во-первых, это только впечатление Вистгофа, а во-вторых, мир здесь в некотором смысле и должен быть статичным, что обусловлено самой поэтикой:

Мир этот звонкий, песнями пьяный
С детского стульчика кажется вечным.

Вместе с тем можно заметить, что тут присутствует собственная динамика, за приведенными строками следует:

Вот он, в сарае.
Пылится, родимый.
Банки, ковры и дрова –
Всё едино.
Тянутся руки на запах любимый –

Хрустнула ножка.
Разбилась малина.

При всей якобы стереотипности и идилличности мира, созданного в поэтической книжке Заборцевой, есть в нем подспудная если не трагическая, то элегическая нота, а потому называть это «открыточным симулякром», «образами на экспорт», как делает Вистгоф, представляется неверным. Cтолько же, как и озабоченность проблемами Севера, экспортируется та крошечная ойкуемена, которую изображает (и созидает) Заборцева.

Вот еще фраза у Вистгофа, о которой можно спорить, ибо все это очень в области индивидуального восприятия: «Разнообразные (хотя, на самом деле, однообразные) предметы в поэзии Заборцевой не переходят в иное пространство, они остаются плоскими и бытовыми». Упрекая одного из рецензентов Заборцевой за околоромантические общие места, сам Вистгоф не чурается столь же общих, пусть и негативных, фраз без набивки: «Взгляд Заборцевой прямолинеен и описателен, а человеческое чувство не перетекает в поэтическое».

Заявив, что «Заборцева удачно вписалась в одно из направлений поэтической моды. Возвращение к истокам, природе и поверхностно понятой духовности – очевидный тренд. Поэтов типа Заборцевой сейчас немало – откройте (почти) любой толстый журнал, и вы в этом убедитесь», как критик Вистгоф попросту отказывается выполнять свои прямые трудовые обязанности, перекладывая обременительную работу на чужие плечи. Но, собственно, кто эти поэты, которых немало, и действительно ли есть тренд и некая общность – еще необходимо доказывать; Вистгоф этого делать не готов. Между тем в перечислении поэтов и добросовестном сравнении их методов было бы гораздо больше смысла, чем в самоуверенных, даже не очень ярких и легковесных заявлениях, которые, ничего по себе не оставляя, разлетаются, подхваченные малейшим порывом ветра.

Из бодрых обвинений Вистгофа представления о поэтике Заборцевой не складывается (напомню, что это было обещано). Зато очень отчетливы видны пристрастия и ожидания самого Вистгофа, по которому, поэзия должна трансформировать жизнь, представляя ее в преображенном виде, а также должна быть чужда сентиментальности и ложной красивости. Последнего поэзия Заборцевой, может быть, и не лишена полностью, но Вистгоф почему-то заостряет внимание именно на заусенцах, достоинств не замечая или отказываясь замечать. Впрочем, похоже, в поэзии пока он и не слишком разбирается, учитывая, что среди своих любимых поэтов он показательно называет… Янку Дягилеву.

Заборцева, действительно, вписывается в ряд поэтов с тем, что можно назвать региональными поэтиками. Провинция у них, даже ее конкретный регион, под любящим взглядом именно преображается – иногда до таких пределов, что уже совершенно отрывается от первоисточника, становится самостоятельным, закрытым мирком, и говорить в этих случаях приходится скорее не об общедоступной открыточности, а о замкнутой стилизованности. Заборцева в стихах и впрямь нередко использует то, что можно назвать расхожими образами, однако важны не они сами по себе, а те взаимоотношения, которая разворачиваются между ними, то есть их драматургия. Многое вообще у Заборцевой находится скрыто от глаз: внешне бесхитростные, при разборе стихи обнаруживают сложное, тщательное устройство, это касается и звуковой, и ритмической, и образной составляющей. Внешне они кажутся очень простыми, создавая ощущение первозданности; глубина же ощущается, когда сквозь эту чистоту проступает пульсация крови. Задача читателя подобных стихов в том и состоит, чтобы проникнуть через мнимо простую поверхность, обнаружить не только открыточные виды Севера, но и настоящее переживание, причем не всегда радостное.

Вистгоф пишет об особенностях этой поэтики как о недостатках, в то время как следует видеть здесь не приговор, а предупреждение. Поэтика Заборцевой существует и имеет полное право на существование, но в определенном смысле она ограничена: продолжать писать в том же духе – значило бы эту поэтику истощать. Жить и дышать она будет, только если с ней произойдут какие-то новые изменения, внутренние или внешние, радикальные или не очень. Иными словами, «Белым по белому» достойна полки, а вот вторая такого же рода книжка – вряд ли.

Заметка Вистгофа как критика именно поэзии Заборцевой не удалась (его спор с непрофессионализмом и наивностью тех, кто до него откликался на ее стихи, выглядит, впрочем, интересно). Очень видно, что Вистгофу не нравятся стихи Заборцевой, и он даже изыскивает в ее успехе (относительном в нашей словесности) эсктралитературные причины, складывая примитивную схему: Заборцева поставляет «открытки» для наивного читателя, а тот радуется, умиляется, ждет еще. То, что стихи Заборцевой не нравятся Вистгофу, – это совершенно нормально, тут, конечно, оспаривать нечего. Но если уж говорить об оценке и разборе стихов, то лучше, когда такая работа держится на энергии возражения, а не раздражения.

#критика #поэзия

Максим Семеляк. Средняя продолжительность жизни. – Москва : Альпина нон-фикшн, 2025. – 444 с.

В середине прошлого века Раймон Кено в своих «Упражнениях в стиле» (Exercices de style) девяносто девятью разными способами описал тривиальную сценку в парижском автобусе. В упражнении Максима Семеляка «Средняя продолжительность жизни», растянутом до четырехсот страниц, событий (впрочем, того же примерно масштаба) происходит все-таки несколько больше, и выражено в нем тонкое, ломкое ощущение собственного прошлого. Семеляк не жалеет усилий, чтобы будничные событие подать как можно отчетливее и экстравагантнее.

Фабульно тут все довольно просто: лирический субъект (назову его так, используя термин, прилагаемый обычно к поэзии) выкапывает на Ваганьковском кладбище урну с прахом матери, а затем едет в некий санаторий – с намерением развеять этот прах над водой – и сталкивается с разной степени странности персонажами: ведутся разговоры, завязываются взаимоотношения, однако игры слов оказываются сладострастнее любых людских приближений:

Я сдвинул прозрачную на ощупь ткань в сторону, обрадовавшись уже знакомой третьей брови, и ткнулся ниже в тугие разъятости – так нетерпеливо раздвигают тесную стопку винила в неостывающем разделе funk&soul.

Смотря на подобные фокусы, задумываешься о теодицеи стиля. Писать так, безусловно, можно – и для этого порой достаточно одной авторской воли. Но совсем хорошо, когда выпестованный слог выражает какое-то внутреннее художественное устремление.

В каком-то смысле оно тут есть, хитросплетения стиля отражают и прихотливость миросозерцания, схлопнутого, впрочем, как-то на себе (потому и событий тут немного, да и все они уж очень тривиальны, даром, что иногда способны вызвать легкую улыбку). Так человек сплошь покрывает себя затейливым татуировками ни с какой другой целью, как только чтобы отдать дань культурному проявлению идентичности и приглушенного эстетического бунта. Эти вросшие корни не выражают мистического, ритуального или иерархического положения, и всходов никаких, конечно, тоже ждать не следует.

Узоры на коже бывает любопытно рассматривать, в них есть притягательная сила, но когда отходишь в конце концов от стигматофила, забываешь и уже не важно, о чем был разговор. Примерно то же ощущение вызывают словесные шизофазические потоки одного из персонажей книги – сдвинувшегося на мистических единоборствах лодочника:

Максим, сердце у вас порядке?.. Энергия у сосны сильная, могут быть осложнения.

О современной русской прозе уже сложно говорить, не держа в уме эгобеллетристику; многим она не по нраву, но таково положение, что даже те тексты, которые генетически с нею ничего не имеют общего, будут (или во всяком случае могут) рассматриваться сквозь ее пыльную призму. Так и у текста Семеляка есть очевидные признаки (я-зрение, исследование прошлого, тоскливая полустатика), которые позволяют не столько вешать на него соответствующую бирку, сколько в самом романе, благодаря его особенностям, усмотреть одну из возможных тропок для порядком выдохшегося автофикшна. Речь именно об этой нарочитой стилистической прививке, которая, однако, кажется совершенно непродуктивной для жанра.

Сама же по себе «Средняя продолжительность жизни», хоть и приятна по текстуре, едва ли говорит что-то новое. Но она, может быть, и не обязана.

#проза #автофикшн