***

Менада, не надо срывать винограда
Набухшие вдохом червивые гроздья.
Менада, врастайся вдоль сада Саада
Наощупь, — ашугами ломанной розой.

— Морфей Мусаев
XXVIII.VII.XXV

"...Значит, не надо.
Значит, не надо.
Плакать не надо.

В наших бродячих
Братствах рыбачьих
Пляшут - не плачут.

Пьют, а не плачут.
Кровью горячей
Платят - не плачут.

Жемчуг в стакане
Плавят - и миром
Правят - не плачут.


- Так я ухожу? - Насквозь
Гляжу. Арлекин, за верность,
Пьеретте своей - как кость
Презреннейшее из первенств

Бросающий: честь конца,
Жест занавеса. Реченье
Последнее. Дюйм свинца
В грудь: лучше бы, горячей бы

И - чище бы...
Зубы
Втиснула в губы.
Плакать не буду.

Самую крепость -
В самую мякоть.
Только не плакать.

В братствах бродячих
Мрут, а не плачут.
Жгут, а не плачут.

В пепел и в песнях
Мертвого прячут
В братствах бродячих.

- Так первая? Первый ход?
Как в шахматы, значит? Впрочем,
Ведь даже на эшафот
Нас первыми просят...
- Срочно

Прошу, не глядите! - Взгляд -
(Вот-вот уже хлынут градом! -
Ну как их загнать назад
В глаза?!) - Говорю, не надо

Глядеть!!!

Внятно и громко,
Взгляд в вышину:
- Милый, уйдемте,
Плакать начну!.."

Марина Цветаева, "Поэма конца".

Раз! – опрокинула стакан!
И всё, что жаждало пролиться, —
Вся соль из глаз, вся кровь из ран —
Со скатерти – на половицы.

И – гроба нет! Разлуки – нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть – на свадебный обед,
Я – жизнь, пришедшая на ужин.

...Никто: не брат, не сын, не муж,
Не друг – и всё же укоряю:
– Ты, стол накрывший на шесть – душ ,
Меня не посадивший – с краю.

Цветаева

Дети
в шутку
швыряют
камни
в лягушек

Лягушки
гибнут
всерьез

Эрих Фрид

"На смерть маленького сына"

О мой ловец стрекоз!
Куда в неведомую даль
Ты нынче забежал?

Фукуда Тиё-ни.

Мать

***

Сосцы волчицы вгрызаются памятью
В мрамор, когда-то, не треснутых губ.
Тога — свисает опущенным знаменем
Чьей-то империи.

— Пересеку реку!
— Кукареку!
— Перейду Рубикон!
— Ко-ко-ко!

— Морфей Мусаев

«Приют комедиантов»

Десять шагов Арлекина —
Пара часов на любовь.
Где-то поёт Коломбина,
Дети играют в любовь.

Наизнанку вывернут — колпак,
Звенят по швам рубцы на теле.
В ржавчину ворот стучится шаг:
"Может, эти люди — менестрели?
Может, эти люди
В круг хотят,
Плясать,
Как мы плясали прошлый вечер?"

Пьеретта
От неба до табуретки
Натянет канат,
Куклу к груди
Нежно прижмёт:
"Уйдёт, уйдёт!" —
Звон из груди,
А впереди —
Лиловый Пьеро
Выйдет во двор,
Воздух глотая,
И, пропадая
Дальним, затерянным эхом.

Ломкие пальцы разжимая,
Куклу на пол
Коломбина
Роняет.

Десять шагов Арлекина —
Десять шагов до стены.
В небе поёт Коломбина,
Дети — в луну влюблены.

— Морфей Мусаев
VI.IX.XXV

Автопортрет в отрочестве

Лев, укрощенный под домашним кровом,
среди травы, змеящейся, зеленой,
я — как пчелиный звон в смешенье с ревом
морской волны, седой, испепеленной.

В плену химер, приученный к оковам,
я — сгнивший идол, царь, венца лишенный,
я — замок с именем твоим, со словом,
начертанным зубцами башни звонной.

Кровь, яростного солнца цвет и запах,
раскаты грома в орудийных залпах,
лязг дрогнувших мечей на поле боя

звучат во мне, в обугленных руинах
моей души, а там, в ее глубинах, —
большой поэт, кончающий с собою.

Пабло де Рока

Боже

И снова темный жемчуг, столько бусин.
Звучавшая когда-то нежно арфа.
Тончайшие восточные вуали,
из-под которых выпадет ключица,
как мотылек, укрывшийся в бутоне
или начинка из разбитой куклы.


Рильке.

Никогда не коснусь
виденного во сне.
И опять засыпаю.
Волосам тяжек груз
рук и воздуха. Падает снег.
Я наружу гляжу из сарая.

Сквозь проем мне видна
белая и без окон стена,
и в ней есть
ниша, чья глубина
неясна зрителю сна,
потому что для зрячего света
плоскими стали предметы.

В этой нише висит вверх ногами
мальчик. Мальчика твердое тело
слито с известью белой,
будто слабое пламя –

с воздухом. Рот и глаза
оторочены черной каймой.
Рассекает мне руки обрез золотой
книги тонкостраничной, откуда им взят

образец его казни. Я знаю:
через час,
этим мальчиком став, закрывая
умирающий глаз,

ты исчезнешь. И не уклониться
от рисунка на острой странице,
если только я сам
не раскрашу его. Волосам
тяжек груз посветлевшего воздуха. Блюдце
с высохшей кожурой мандарина
потускнело. Проснуться
и увидеть: окно не светлей
смятых простынь и делится длинной
полосой населенных камней.

Бледный блеск их неровных отверстий
неподвижен под утренней твердью.
Осыпается снег с ее белого края.
И опять засыпаю.

И, по пояс в реке
теплой стоя,
наклонившись туда, где река,
в темных складках песка
тебя вижу живую
и такую же кожу плеча своего я,
просыпаясь, целую.

Декабрь 1984. Дашевский

В Бресте, где пламя вертелось
и на тигров глазел балаган,
я слышал, как пела ты, бренность,
я видел тебя, Мандельштам.

Небо над рейдом висело,
чайка спустилась на кран.
Надежное, бренное пело,
Канонерка звалась Баобаб.

Трехцветному флагу с поклоном
я по-русски сказал: прощай!
Погибшее было спасенным
и сердце – как крепость, как рай.

Целан.

Представляем содержание пятого молодежного номера. Особенно рады за наших дебютантов, коих немало, и которые очень порадовали своими текстами. Совсем скоро в продаже.