Forwarded from Большой Проигрыватель
Я делаю это без свидетелей. Один удар ножом чуть ниже второго позвонка – и её шея безвольно повисает словно увядшая фиалка. У неё очень нежная кожа. Мне будет жаль портить такую красоту грубым разрезом, но надо же как-то достать её сердце. Омерзительный треск ломающихся рёбер – грудная клетка поддаётся с трудом – брызги крови…
Да, мне определенно стоит озаботиться перчатками — терпеть не могу пачкать руки. Придётся повозиться: найти маленькое, уже не бьющееся сердечко не так-то просто. Наконец, вот оно! Её сердце в моих руках. Если она когда-нибудь задумывалась о романтике, вряд ли это было настолько буквально. Не люблю метафоры. Теперь ты действительно в надёжных руках, милая.
Я отвлекаюсь, а надо поторопиться. Ещё один глубокий продольный надрез от груди до таза обнажает органы брюшной полости. Ещё день назад все они работали, будто части часового механизма, отмерявшего оставшиеся часы её жизни. Меня это не интересует. Я запускаю обе руки в её тело и достаю всё, что уже не пригодится. Древние японцы верили, что если съесть печень своего врага, то можно обрести его отвагу. Едва ли она была сильна духом – даже не сопротивлялась. Да и я проголодаюсь чуть позже.
Грязная работа мясника – лишь один из множества шагов на пути к совершенству. Я создаю прекрасное, как скульптор, работающий с глыбой бездушного камня. Сейчас она чиста. Я освободил её от всего низменного, и скоро она станет шедевром. Это тело достойно лучшего из моего арсенала.
Я достаю из сумки спелый лимон, который созревал под лёгким дуновением морского бриза на побережье юга Италии. Он сам может занять место на картинах ван Бейерена или Клааса. Стружка амальфитанского лимона в обрамлении грозди спелого винограда... И центр композиции – человеческий череп, символизирующий бренность сущего.
Но сегодня этот фрукт нужен для другого. Я нагреваю его в кипящей воде, чтобы аромат солнечной Италии раскрылся для неё. Беру лимон щипцами и аккуратно, боясь оставить ожог и, мягко, но настойчиво, надавливая на плотно сжатое кольцо мышц ануса, помещаю плод внутрь её тела.
Европейская культура склонна сексуализировать подобные практики, но я не испытываю влечения к моему творению. Я хочу подарить ей лучший парфюм, который так подходит к этому идеальному телу: гладкой и бледной, как каррарский мрамор, коже, пленительным изгибам крутых бёдер и чувственной груди. Аромат лучше раскрывается изнутри.
Я зашиваю черновой разрез хирургической нитью, чтобы никто не увидел промежуточных этапов моей работы. Осталось самое важное — композиция. В моих руках толстая бечёвка, и я фиксирую её ноги и руки-крылья на животе, в позе эмбриона. Теперь она похожа на бутон цветка в ожидании рассвета. Memento, quia pulvis es et in pulverem reverteris. Нет, всё должно возвращаться не в прах, а к истоку жизни, чтобы потом снова исчезнуть и стать питательной почвой для новых, прекрасных созданий.
Финальный штрих моей картины — достойное обрамление. Я раскладываю вокруг неё пурпурный лук, золотистый картофель и похожие на кольца Сатурна круги нарезанной моркови. Краски увядающей природы оттеняют неземную хрупкость и воздушность главной героини моего полотна.
Почему ты так бледна, милая? Тебе не нравится?
Не отвечаешь. Потерпи ещё немного, я знаю, как вызвать нежный румянец предвкушения на твоей коже. Я наливаю чашку лучшего оливкового масла и, понемногу зачерпывая, глажу по напряженной спине, чтобы помочь тебе расслабиться. Отпусти свои страхи — уже скоро ты переродишься, а пока наслаждайся моментом между смертью и новой жизнью.
Я включаю газ. Прогретая печь наполняет комнату жаром всепоглощающего очистительного огня, который человек сумел подчинить своей непреклонной воле. Последний рывок, час мучительного ожидания, и вот…
Я слышу шаги. Кажется, мне хотят помешать. Я рефлекторно хватаю острый нож и разворачиваюсь лицом к источнику звука, всем телом закрывая своё творение, в попытке защитить её от чужих глаз.
Голос звучит откуда-то сверху:
— Дорогой, ты уже поставил курицу в духовку?
Да, мне определенно стоит озаботиться перчатками — терпеть не могу пачкать руки. Придётся повозиться: найти маленькое, уже не бьющееся сердечко не так-то просто. Наконец, вот оно! Её сердце в моих руках. Если она когда-нибудь задумывалась о романтике, вряд ли это было настолько буквально. Не люблю метафоры. Теперь ты действительно в надёжных руках, милая.
Я отвлекаюсь, а надо поторопиться. Ещё один глубокий продольный надрез от груди до таза обнажает органы брюшной полости. Ещё день назад все они работали, будто части часового механизма, отмерявшего оставшиеся часы её жизни. Меня это не интересует. Я запускаю обе руки в её тело и достаю всё, что уже не пригодится. Древние японцы верили, что если съесть печень своего врага, то можно обрести его отвагу. Едва ли она была сильна духом – даже не сопротивлялась. Да и я проголодаюсь чуть позже.
Грязная работа мясника – лишь один из множества шагов на пути к совершенству. Я создаю прекрасное, как скульптор, работающий с глыбой бездушного камня. Сейчас она чиста. Я освободил её от всего низменного, и скоро она станет шедевром. Это тело достойно лучшего из моего арсенала.
Я достаю из сумки спелый лимон, который созревал под лёгким дуновением морского бриза на побережье юга Италии. Он сам может занять место на картинах ван Бейерена или Клааса. Стружка амальфитанского лимона в обрамлении грозди спелого винограда... И центр композиции – человеческий череп, символизирующий бренность сущего.
Но сегодня этот фрукт нужен для другого. Я нагреваю его в кипящей воде, чтобы аромат солнечной Италии раскрылся для неё. Беру лимон щипцами и аккуратно, боясь оставить ожог и, мягко, но настойчиво, надавливая на плотно сжатое кольцо мышц ануса, помещаю плод внутрь её тела.
Европейская культура склонна сексуализировать подобные практики, но я не испытываю влечения к моему творению. Я хочу подарить ей лучший парфюм, который так подходит к этому идеальному телу: гладкой и бледной, как каррарский мрамор, коже, пленительным изгибам крутых бёдер и чувственной груди. Аромат лучше раскрывается изнутри.
Я зашиваю черновой разрез хирургической нитью, чтобы никто не увидел промежуточных этапов моей работы. Осталось самое важное — композиция. В моих руках толстая бечёвка, и я фиксирую её ноги и руки-крылья на животе, в позе эмбриона. Теперь она похожа на бутон цветка в ожидании рассвета. Memento, quia pulvis es et in pulverem reverteris. Нет, всё должно возвращаться не в прах, а к истоку жизни, чтобы потом снова исчезнуть и стать питательной почвой для новых, прекрасных созданий.
Финальный штрих моей картины — достойное обрамление. Я раскладываю вокруг неё пурпурный лук, золотистый картофель и похожие на кольца Сатурна круги нарезанной моркови. Краски увядающей природы оттеняют неземную хрупкость и воздушность главной героини моего полотна.
Почему ты так бледна, милая? Тебе не нравится?
Не отвечаешь. Потерпи ещё немного, я знаю, как вызвать нежный румянец предвкушения на твоей коже. Я наливаю чашку лучшего оливкового масла и, понемногу зачерпывая, глажу по напряженной спине, чтобы помочь тебе расслабиться. Отпусти свои страхи — уже скоро ты переродишься, а пока наслаждайся моментом между смертью и новой жизнью.
Я включаю газ. Прогретая печь наполняет комнату жаром всепоглощающего очистительного огня, который человек сумел подчинить своей непреклонной воле. Последний рывок, час мучительного ожидания, и вот…
Я слышу шаги. Кажется, мне хотят помешать. Я рефлекторно хватаю острый нож и разворачиваюсь лицом к источнику звука, всем телом закрывая своё творение, в попытке защитить её от чужих глаз.
Голос звучит откуда-то сверху:
— Дорогой, ты уже поставил курицу в духовку?