ленивое 🤩⭐⭐⭐⭐⭐

Су-бон, зарывшись в шарф и съежившись в комочек, смотрит на него заплаканными глазками, шмыгает сопливым носом. На ладошках ссадины, как содранная шпаклёвка, щёчки румяные, у ворота и на шапке снег забился.

А Нам-гю, как зайчик солнечный, смотрит так, точно дворняжку забитую приласкал. Хочется расплакаться пуще, провалиться в куртку, забыться, словно фантик в кармане. Но чужие руки вгрызаются в плечи, держат будто в тисках.

—чего они сделали? —Нам-гю спрашивает хмуро и стряхивает снежинки с яркого пуха.

Танос мнется, погодя, глотает подступившие слезы и ком в горле. Он точно хочет, чтобы пожалели, но не привыкать такому. Сжимает ладошки поверх чужих морозных и выдавливает дрожащее:

—снег за шиворот запихнули, —всхлипывает, поджимая избитые губы, —я им врезать хотел, а они как рванули, ещё напоследок обозвали.

И отчего-то очень стыдно. Чхве прикипает к Нам-гю из разу в раз, то и дело жалуется слезливым щеночком, хнычет в плечо, а сам-то и оплеухи в ответку залепить не может.

Нам-гю хмурится сильнее, но его бровки слишком добрые, чтобы он выглядел искренне раздраженным. Это забавно — Су-бон невольно хмыкает и оседает в чужой хватке.

—придурки, получат. Они тебе завидуют. Не у каждого есть брелочек с покемоном.

Указывает на какую-то лимитированную блестяшку на застёжке куртки Нам-гю и лыбится. Лыбится, будто не с бедной нюней сюсюкается, а лотерею выиграл.

Чхве порой кажется — его улыбка лечит все на свете. Даже кариес от конфет, которые тот тайком сует из разу в раз ему в карманы.

—моя мама тебя очень ждёт, скоро домой придет. Сказала, чтоб после гулянки обогрелись, —Нам-гю поясняет и хватает Таноса на раненую ладошку. Почему-то совсем-совсем не больно, наоборот — щекотно, будто цветочной веточкой водят.

Но улыбнуться в ответ Чхве не может — только виснет на чужой шее, шмыгает куда-то в толстый пуховик. Сейчас в объятиях Нам-гю тепло, а дома под одним пледом — ещё теплее.

⭐⭐⭐⭐⭐⭐***

Су-бон себя ощущает слепым котёнком, брошенной псиной. Грязной, скулящей, с плешью у ушка. Но когда Нам-гю чертит на его ладошке узоры йодовой ваткой — он млеет окончательно. Рисует так, точно росписи заполняет, а не обрабатывает крохотную царапинку. Получается что-то абстрактное, что-то, что Танос явно должен был понять, но он лишь восхищается налепленным сверху пластырем с раскосыми монстриками.

—тебе подходит, —Нам-гю всё ещё держит его руку, слепо ведя на кухню, —чай, две ложки сахара, лимон, да?

Танос смущается. Запомнил ведь.

—ага, спасибо, —бубнит невнятно.

А позже они обязательно залезут под дурашливый плед с миньонами. Нам-гю, высунув в своей манере кончик языка, прилипнет к его бочине и будет наобум листать каналы. Су-бон, смутившись, точно обожжет щеки горячим чаем, снова жалуясь на все и всех. Кажется, по-другому и никак: слишком друг к другу присохли, словно отроду вместе.

⭐⭐⭐⭐⭐⭐***

Чхве встречает его на пустынном перекрестке у школы в 7.50 утра. Нам-гю выглядит похуже побитого котенка: над глазом бордовая клякса, на челюсти два пластыря — по-прежнему глупых —, а у виска заботливо намазано зелёнкой. Взгляд поникший, словно всю жизнь повидал, губы жует, нос утирает. Но в глаза напротив не смотрит — то ли стыдно, то ли боится.

Танос к нему подскакивает, спрашивая мягко:

—ты опять дрался? —оттягивает кромку шапки, заглядывая: ещё две ссадины-малютки. Су-бон ещё не решил, что сделает с недотепой: и обнять хочется, пожалеть беднягу, а вроде и врезать, что снова с кулаками полез.

Нам-гю ковыряет носком обуви сугроб, отвечая еле слышно:

—за тебя полез. Будут знать как пакостничать, —фыркает, —это пустяки.

Танос дует губы и сдается ему, что вовсе это никакие не пустяки. Он ему лёгкий щелбан пробивает, так, поучительный, невесомый, портфель с плеч стаскивает и заявляет по-рыцарски:

—а ты теперь будешь знать как в драку бросаться.

И, задрав подбородок, топает дальше — с двумя портфелями и родительской гордостью. Плевать, что тяжело, что вот-вот перевесит — все равно не оборачивается, не отдавать же бедолаге обратно.

Нам-гю тупит с минуту, глазами хлопает, а потом с места срывается, пытаясь свое отобрать.

—придурок, отдай, тяжело же! Ты и так только выздоровел!

Танос носом воротит, будто не его это дело, будто сам себе герой. Отсекает, Нам-гю под руку беря:

—с тобой не тяжело. Как хочешь, так и понимай, —и шагает наперегонки, через шаг запинаясь.

И Нам-гю почему-то очень-очень лестно на душе: сколько бы Су-бон глупостей не делал, сколько бы сопли не распускал и чепухи не болтал — болячки с ним заживают, а пластыри больше не такие уж дурацкие.

Танос, вот, никогда к морю тяги не испытывал. За то как Нам-гю хватает под руку и кидает куда-то в ворох ракушек и песчинок — Су-бон не смеет перечить.

Потому, когда Нам-гю несётся к нему, шлепая босыми ногами, Танос тут же принимается разглядывать крупинки в воде. Красный, синий, зелёный, жёлтый. Прикольно. Су-бон тихонько хихикает, касаясь ступней мелкой волны. А теперь больно. Соль жжет царапинки на коже, мозоли, он отдергивает ногу.

Его ловят за плечо, выуживая из почтальонки крохотный разноцветный камушек. Чхве вскидывает брови и звучит особенно нелепо:

—это камень?

Нам-гю только лыбу давит глупую-глупую, почти дурную, поясняет:

—для тебя. Он особенный, —поглаживает безделушку пальцем, словно дворняжку приласканную, разглядывает. Смотря поверхностно: обыкновенный осколочек какого-нибудь утеса, чуть корявый, по бокам белесые разводы. Как изюминка — сверху дурацкая поплывшая рожица детской акварелью. 

нам гю - наркодилер, подвид мафиози, завидующий своему «коллеге» и ненавидящий его за глупость в прошлом.

су бон - тот самый коллега, спасший кима на задании, придумав остроумное «алиби».

Глаза ощутимо щиплет, но он не плачет. Пока.

Нам-гю кусает его губы, старается целоваться хоть чуть-чуть по-человечески — не выходит. Но справедливости ради, кусает он по-своему нежно, зализывает кровоточащие ранки, словно лепит пластыри с немыми "прости". Су-бон сжимает простынь и честно-честно не хочет плакать, а с Нам-гю по-другому совсем не может — он не лезет глубже, куда-то в утробу, не оставляет ожоги на слизистой языком, которым недавно кличил его паскудой. Только остаётся там, поверхностно, где-то в предсердии. Там, где и не преисподняя, и не рай — ребро чего-то хрупкого.

На язык колок, по правде же — ранимая размазня.

Он сцеловывает вздохи, корочку с пересохших губ — искренне пытается быть аккуратным, не пачкать Таноса ещё, хотя, казалось, больше некуда.

Они ширнулись мефом час назад. Полчаса — въебали друг другу по щедрой затрещине.

Нам-гю в целом не приучен с размаху вколачиваться в тощее тело, душить до посинения, шипеть мерзкое и склизкое, пока локоть вжимает в решетку матраса. Ему эта грязь не понятна в корне, а покуда Чхве под ним потряхивает мелкой дрожью — хочется и вовсе рот зашить, Су-бона отмыть с хлоркой, а потом себе руки выкрутить.

Касания скользят ниже, куда-то на грань между святым и пошлым. Танос хватается за загривок, шею, плечи, лепечет на ухо нечто обязательно глупое. Нам-гю мажет губами по румяным щекам, стирает засохшие дорожки слез, оставляет тепло на лбу, висках, кончике носа — везде, где Чхве дозволяет.

Нам-гю знает, что сам не ангел, а святость ему чужда. Колотые на сгибе локтя расплываются бутонами сильнее, а стыд за свое само по себе существование селится глубже — туда, откуда позже ни белизной не вымоешь, ни ножичком не соскребешь. Ему стыдно сейчас гладить большим пальцем впадинки ключиц, стыдно целовать впалый живот, стыдно тянуть ворот кофты вниз — рассчитывает это за эгоизм, накручивает себя с нихуя.

—ты слишком громко думаешь, —Су-бон прерывает, перехватывая кисти у своих оголённых бедер. Нам-гю невольно поджимает губы.

—прости.

прости.
прости.
прости.
прости.
прости.
прости.

Су-бон упёрлась посреди коридора: капюшон набекрень, один кросс болтается в жестах руки, тинт чуть-чуть смазался в уголке губ — она откладывает где-то на подкорке больше не давать себя зацеловывать у порога.

—возьми, и так не жрешь —строго, сухо, словно не верещала до полуночи у плиты. Всегда она такая: носом воротит, словами укольнуть может, а во сне даёт щедрого леща.

А как спросишь ее, не осыпалась ли тушь, не потек ли карандаш — сильнее измажет, как-то по-своему абстрактно. Чхве её модернизма не понимает в корне. Где-то не срослось.

В ответ Танос фыркает, ноет:

—да ладно, я не голодная. На завтрак, вон, пол холодильника смела.

Выходит неубедительно. Нам-гю выхватывает дутую сумку и силком запихивает невпихуемый контейнер куда-то вглубь.

—поешь, —снова сурово, снова играет в мамочку-истеричку.

И стоит. Стоит, дурочка, будто плевала она, что не увидит цветную псину до самого вечера. Глаза-стекляшки, рот в тугую линию, плечом чешет косяк и руки держит при себе скрещенными.

—даже не чмокнешь на прощание? —Су-бон скулит в противоречие себе, строит самую несчастную на белом свете рожу.

Бестия, цокая, отрывается от косяка, тощими руками окольцовывает в районе шеи — в балахонах не найдешь. Оставляет следы помады на лбу, мокром кончике носа, у приподнятых уголков губ — дразнится. Ещё, где-то между бровью и глазом. И ещё, ещё, куда угодно, куда совесть позволяет.

Танос срывается первая — кротко чмокает в трещинки чужих губ, остаётся там немым "люблю". Мимолетом улыбается, треплет чернявую макушку и скрывается в лестничном проёме, натягивая кроссовок.

🤩🤩🤩🤩🤩🤩***
Позже Нам-гю, скуривая десятый фильтр разом, лайкнет её сторис — как всегда нелепую. На обложке глупая пикча с миньонами, следующее фото — истерзанный ланчбокс, там же недоеденная курица; последнее — голый мизинец правой ноги. Нам-гю тихонько ржёт, через пелену в глазах оставляет в комментариях "купи кимчи" и с умным видом черкает что-то в отчёте.

🤩🤩🤩🤩🤩🤩***

И мажет Нам-гю не по-детски, когда часы бьют двенадцатый час ночи. Курево, честно, уже ни в какую ноздрю не идёт, а кипа сама себя не разгребет — работы гора и пригорок, хоть сиди до утра и жуй кофе из банки. Уже вырубается лицом в бумажках, как дверью с лошадиной силой хлопают:

—это просто пиздец! —Чхве влетает в квартиру, долбанувшись ногой об косяк. Ойкает, следом волна брани, швыряет кроссы восвояси, шмыгая сопливым носом.

Шаркает по полу мимо Нам-гю насквозь мокрющими джинсами, с размаху захлопывает форточку, ворча что-то на своем про сквозняк и "fuckin unfair". На кожанке парочка добротных пятен грязи, волосы во все четыре стороны, а сама кипит настолько, что, кажется, скоро пойдет по швам.

Накрутив четвертый круг по квартире, она наконец становится ровно посередине кухни. Руки в боки, сверлит взглядом.

—чего?—язык заплетается, Нам-гю еле-еле поднимает голову с стопки.

Су-бон хмурится ещё больше.

—я проебала свой клубничный монстр в круглосутке, —загинает палец, —какой-то потный хер кинул вслед что я шлюха, —второй, —а на последок засмотрелась на твои удолбанные фотки, которые, by the way, ты скинула мне в состоянии лютого угара, и наебнулась на бордюре, —третий.

Нам-гю не уловила ни слова. Ну, чего от нее требуют — точно. Щурится, выхватывает одинокую сигу из пачки, подходя вплотную. Кости трещат, голова кругом, Чхве для нее как свет в конце туннеля. Прижимается ближе, скользит пальцами по сжатой челюсти напротив — как привычка; большим гладит сухую щеку, вглядывается прямо в злые блики в глазах своими хитрыми.

А как она сует меж чужих губ мятный фильтр, так Танос готова и размазаться в сопли. Заботливо поджигает кончик, целуя в скулу, в уголок рта — снова смазывает блеск.

—покури, а остальные мудаки, —шепчет и запускает руки в растрёпанную копну.

И тогда Чхве понимает одно единственное: Нам-гю — ее сигареты.