Странные бывают флюктуации в Телеграме. Пишешь себе про книжки и стихи — и всё тихо. Поделился мнением про Чебурашку — и какой-то взрыв случился, словно я что-то глубинное в людях затронул. Больше двухсот репостов за двое суток, небывалое что-то. Множество незнакомых читателей ринулись меня разубеждать, а кто-то и оскорблять. Отклик очень мощный, и, по большей части, кажется, со мной согласны. Возможно, оттого, что главный персонаж — не просто мультик, а какая-то архетипическая фигура из детства, очень важная внутренне для нас, взрослых. Кричащее несовпадение экранного образа и общей атмосферы с тем, что хранится внутри в самом заповедном уголке памяти, вызывает это замыкание. Как-то так я это понимаю.

попался на глаза пост про нового «Чебурашку» -
- и подумал, что одновременно и согласен, и не согласен – то есть получившийся очень грустный результат – итог какого-то внутреннего рассогласования, фильм просто рассыпается –
- когда шли всем кагалом после просмотра в первые дни НГ, как раз обсуждали, что более или менее ясно, как это выглядело на уровне сценарной заявки, прописывания ролей и проч. –
- есть история испытания чувств, детской неблагодарности – «я уйду к другим, которые лучше!» - ок, это понятный первый ход –
- есть история внука, который ощущает себя заброшенным и отставленным в связи с ожиданием второго ребенка – вдруг вместо центра мира очутиться где-то на периферии –
- есть понятная пара Гены и Бабушки, как двух любящих своих – Чебурашку, внука, внучку – но любящих не просто по-разному, но и равно неидеально –
- она все прощает и всячески развращает, невольно, он – избыточно суров, по крайней мере риторически, от него его близким не хватает вербального и телесного тепла, которое приходит только при более или менее крутых поворотах судьбы –
- ну и замысел похода как испытания, там, где все познают свое –
- и дальше сборка космоса –
- но нет, в итоге ничего не собирается, фильм рассыпается – поход оказывается непонятным эпизодом, из которого не просто никто не извлечет никаких уроков, но если и сделает выводы, то прямо противоположные должным –
- все предают всех, внучка до конца познает вседозволенность, Чебурашка предает Гену, внук хотел бы, да вот ему не очень позволяют –
- и в финале ничего не изменилось – даже после катастрофы, потери дома Геной, с трудом через ½ года выстраивающим его вновь, после потери всего своего дела бабушкой –
- нет, все чепуха, все трава под ногами – и бабушка ничему не научилась, и внучка не изменилась, и Чебурашка все тот же – оказывается, можно все погубить – и ничего. ничего не будет, все останется как было –
- вот только пожар, обманный финал фильма – кажется, отражение уже другого, понимания создателей, что все погибло, изначальный замысел рассыпался –
- и остается только предать главных героев чудовищному концу – все заканчивается пожаром, Гена и Чебурашка сгорают живьем –
- а дальше да, ничего не изменилось, ничего уже и не может измениться в царстве мертвых, теперь вновь тот же дом, те же люди, те же шутки, столь же несмешные, над которыми столь же картинно смеются другие… все уже закончилось, их нет

Стоит также отметить:

«Апокалипсис» Василия Кореня: 333-летие первого русского визуального Апокалипсиса. Составитель и научный редактор А. А. Россомахин. М., «Арт Волхонка», 2025. 168 стр., илл. («Василий Корень (1641-е — 1711-е) — один из первых известных нам русских граверов по дереву. К 1678 году он фигурирует в переписных книгах московской Мещанской слободы с указанием: „промысел ево — листы печатает”. В 1692 — 1696 годах Василий Корень отпечатал Библию в картинах, лубочную книгу, отчасти в традиции европейских „Библий бедных”. <...> Единственный дошедший до нас экземпляр книги (36 листов) находится ныне в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге» — из Аннотации.)

Виталий Бабенко. Нисенитница, или 500 лет русского абсурда. М., «V—A—C Press», 2025. 640 стр. («Настоящий сборник посвящен одному из древнейших жанров словесности — абсурду. В издание вошли как авторские произведения, так и образцы народного творчества: сказания, побасенки, небылицы, песни, гистории и многое другое. Все тексты приводятся в том виде, в котором они впервые увидели свет. <...> Важной частью издания стали иллюстрации художника Олега Кузнецова, созданные угольным карандашом» — из Аннотации.)

Дмитрий Дарский. Вымыслы Пушкина. Составление, подготовка текста, вступительная статья и комментарии В. А. Викторовича. М., ИГ «Альма Матер», 2025. 344 стр. («Дмитрий Сергеевич Дарский (1883 — 1957), мыслитель и критик импрессионист Серебряного века, после революции остался в России и продолжал свои изыскания без надежды на их публикацию. В настоящем издании впервые собраны некоторые работы Дарского о Пушкине: книга о „маленьких трагедиях” и сохранившиеся в архиве очерки, открывающие новые грани в произведениях Пушкина, прежде всего периода Болдинской осени 1830 года. „Вымыслы” поэта рассматриваются как особого рода духовная реальность, значимая для дальнейшего развития русской литературы, в особенности творчества Ф. М. Достоевского» — из Аннотации.)

Марина Кузичева. Пять слов о природе поэзии: Мандельштам, Пастернак, Пушкин. М., «Водолей», 2025. 128 стр. («Очерки, составившие книгу, посвящены глубинным свойствам поэтической речи, обозначенным самими поэтами как „порыв”, „понимание-исполнение”, „музыка”, а также уточнению ряда ключевых образов в творчестве Пушкина, Пастернака, Мандельштама» — из Аннотации.)

Алексей Любжин. Период полураспада. Заметки сонного визионера. Издательство «Ruinaissance», 2025. 600 стр. («Сборник представляет собой избранные статьи, опубликованные с февраля 2021-го по январь 2025-го. <...> Алексей Игоревич Любжин (1994 р.) — филолог, историк отечественного образования, поклонник и исследователь творчества выдающегося поэта XVIII в. Михаила Матвеевича Хераскова, переводчик: в прозе — прежде всего научных трудов Михаэля фон Альбрехта и Вернера Йегера, в поэзии — „Илиады” Гомера вслед за Костровым и множества мелких лирических пьес. Публицист, посвятивший свое перо средней школе РФ» — из Аннотации.)

КНИГИ — "Новый мир", 2025, № 12: https://nm1925.ru/articles/2025/12-2025/knigi-12-2025/

Стоит также отметить:

Усадьба и дача в литературе советской эпохи: потери и обретения. Коллективная монография. Составитель О. А. Богданова; ответственные редакторы В. Г. Андреева, О. А. Богданова. М., ИМЛИ РАН, 2024. 672 стр. («Задача издания — зафиксировать и осмыслить усадьбу и дачу как виды художественного пространства в литературе XX в., утвердить жизненность „усадебного топоса”, в контексте исторических катастроф принявшего новые формы: усадьбы-музея, усадьбы-дачи, усадьбы-санатория, усадьбы — дома отдыха/творчества и т. д., — оставаясь активно-творческой средой, репродуцирующей базовые черты национальной ментальности. <...> Особое место — у исследований „дачного топоса”, в советское время потеснившего усадебную тематику благодаря упразднению и переформатированию владельческих усадеб. Метаморфозы „дачного текста” в 1910 — 1990-е гг. осмысляются на материале творчества Г. И. Чулкова, Б. Л. Пастернака, А. П. Гайдара, Ю. В. Трифонова, Ю. О. Домбровского, В. В. Перуанской, Т. Н. Толстой, Ю. В. Мамлеева, Е. Г. Водолазкина и др.» — из Аннотации.)

Сергей Федякин. Геометрия литературы. СПб., «Росток», 2025. 480 стр. (С. Р. Федякин — прозаик, филолог, автор многочисленных статей, монографии о В. В. Розанове, а также известных биографий о Мусоргском, Скрябине, Рахманинове в серии «Жизнь замечательных людей». Этот том — своего рода дополнение к ранее вышедшему изданию «На островках. О русских писателях».)

Михаил Хитрово. «И жизнь, и смерть, и благодать». Стихотворения. Поэмы. Статьи. Письма. Составление, вступительная статья, подготовка текста О. Л. Фетисенко. СПб., «Пушкинский Дом». 836 стр. («Книга призвала дать цельное представление о деятельности и творческом наследии выдающегося дипломата и даровитого поэта М. Л. Хитрово (1837 — 1896), правнука М. И. Кутузова. В том вошли как никогда не переиздававшиеся после кончины автора, так и впервые публикуемые по автографам произведения: стихотворения и поэмы, связанные с традицией А. А. Фета и А. К. Толстого и родственные культуре предсимволизма; корреспонденции из Македонии (1862), Константинополя (1867), часть из которых представляет собой серьезные политические статьи» — из Аннотации.)

Роман Шмараков. К отцу своему, к жнецам. Роман. СПб., «Азбука», 2025. 384 стр. («Франция, конец XII века. Замковый священник, молодой и честолюбивый, пишет письма давно умершим латинским писателям, щеголяя риторическим искусством и рассказывая о том, что ежедневно происходит в замке и с ним самим. <...> „К отцу своему, к жнецам”, на первый взгляд классический эпистолярный роман, на самом деле, тонкая стилизация, в которой есть место и по-настоящему драматическим событиям, и безудержному смеху, и загадкам истории» — из Аннотации.)

КНИГИ — "Новый мир", 2025, № 12: https://nm1925.ru/articles/2025/12-2025/knigi-12-2025/

Петров Сергей Владимирович (1911, Казань — 1988, Ленинград)
КУЛЕБЯКА

Как молодица лежит на столе, притаяся под платом,
пышучи жаром, – ведь выскочила из печи.
Вот и легла отдохнуть во весь рост на прохладной постели
и навалилась плашмя на узкое белое блюдо.
Здравствуй, румяное длинное тело, набитое мясом
и исходящее исподу соком, который марает
пальцы, и губы, и щеки, когда в это мягкое тело
зубы вонзаются с нежной и ласковой страстью.
Но ведь не хуже тебя, кулебяка, сестрица с соминой,
даже и постница та, у которой в толстой утробе
только капуста да лук, и та соблазнительна тоже
вам, о российские мужи, герои застолья будней.
О кулебяка! Голубушка, честная ты, видать, домоседка,
ибо в обжорном ряду ты собой никогда не торгуешь,
только в семейном кругу попадаешь на зуб супругу
или в кои-то веки почетному званому гостю.

22 июня 1978

цит. по: Петров С. В. Собрание стихотворений: Неизданное. М., "Водолей", 2011. 688 стр. (Серебряный век. Паралипоменон)

"4 сентября [1952] (...) Ранними осенними сумерками побрел я в университет Шанявского. Деревянные Тверские-Ямские. На одном из самых печальных деревянных бедных домов мемориальная доска сообщает, что жил здесь народный поэт Дрожжин. И вот я в аудитории, с тоской еще более острой, чем в училище, жду перерыва между лекциями. И ничего, ничего не слышу. С почтением и презрением гляжу я на сосредоточенные лица профессоров: «Дисциплины ваши не то что противоречат, а несоизмеримы всему моему миру». В перерыве я сижу на черном диване в нише за колоннами в холле второго этажа в тоске и одиночестве. И не иду на лекцию"

"5 сентября [1952]. И возвращаюсь домой. И вижу, что у швейцара на столе уже лежит вечерняя почта, но конверта со знакомым, таинственным и прекрасным, острым почерком — не обнаруживаю. Я угадываю это сразу, едва взглянув на почту, и тоска уже открыто мертвой хваткой берет меня за горло. Таков был первый день моей вольной жизни в Москве. (...)"

Евгений Львович Шварц (1896 — 1958)
Сайт "Прожито". Архивное хранение: РГАЛИ. Издание: Шварц Е. Л. Живу беспокойно. Из дневников. Л., Советский писатель, 1990

Двадцать лет назад:

Федор Гиренок. “Где пушки — там философия!” — “Завтра”, 2006, № 2, 11 января.
“Закончилась Европа античная, Европа христианская, а сегодня подходит конец Европе вообще. И конец этот глупый”.
“<…> фашизм был неадекватным ответом на то, что происходило в Европе. Неадекватным, подчеркну. Но это был ответ. Сейчас же у европейцев нет ответа. Они даже не могут сформулировать проблему в правильных терминах”.
“„Россия и Европа” Данилевского должна быть у каждого русского человека! Начиная чуть ли не с первого класса школы. Это абсолютно гениальная вещь. У нас в России было не так много подобных философских гениев, чтобы на них махать рукой”.
“Если мы будем сильны, можно пожертвовать и философией. Философия — дело наживное. Но мы не можем позволить себе быть слабыми. Слабость для России означает небытие”.

Двадцать лет назад:

Василий Крупский, Валерий Смирнов. О Рудольфе Абеле и о многом другом. Вспоминает бывший боец интербригад и сотрудник советской разведки. — “Независимое военное обозрение”, 2006, № 1, 13 января.
Говорит Кирилл Хенкин: “Она [Марина Цветаева] писала свои стихи и умела отворачиваться в другую сторону, когда у нее под носом происходило то, что не входило в рамки ее представлений о благородстве, чистоте риз и так далее. Я не хочу углубляться в анализ характера Марины Ивановны и ее семьи — я собираюсь все это подробно описать в своих мемуарах, над которыми сейчас работаю. <…> И Эфрон, и Цветаева жили в страшной нищете. Понятно, что как поэтесса Марина Ивановна ни черта, простите, не зарабатывала. Она выступала на каких-то вечерах, где читала свои стихи, получала за это крохи. Но без меценатской помощи литератор-эмигрант в то время прожить не мог. Единственное исключение — писатель Марк Алданов. Инженер по профессии, он неплохо устроился на крупном предприятии и мог сравнительно безбедно существовать. Если какой-то литератор имел достаток, превышавший границы бедности, это означало, что либо кто-то ему оказывает материальную поддержку, либо он на кого-то работает. Цветаева попробовала выжить переводами Пушкина на французский. Но на этом не разбогатеешь. И вдруг среди этой чудовищной нищеты у ее мужа, который формально трудится всего лишь корректором в типографии и прежде регулярно приносил в дом то, что на старорусском называется „получка”, причем — весьма скромная, с какого-то момента заводятся немалые деньги. Я не верю, что это могло пройти незамеченным для жены Эфрона. Марина Ивановна наверняка понимала, что ее муж делает что-то не совсем то. Подтверждает это полученный мною не так давно очень любопытный документ — фотокопия ныне рассекреченного протокола допроса Цветаевой французской полицией в связи с убийством советской агентурой экс-чекиста Игнатия Рейсса, в свое время отказавшегося работать на Москву и вернуться в СССР. Итак, допрашивают Марину Ивановну о деятельности ее мужа. „Мой муж ничего предосудительного не делал. Я знаю, что он помог некоторым молодым людям уехать в Испанию”. — „Не можете ли вы вспомнить, кому именно?” Марина Ивановна отвечает: „Я могу вспомнить, например, Кирилла Хенкина и еще... Лев... Нет, не помню!” Марина Цветаева почему-то забыла фамилию Льва Савинкова! Причина очень проста: Лев Савинков, сын знаменитого террориста Бориса Савинкова, являлся сотрудником парижской резидентуры советской разведки. А вот Хенкина Марина Цветаева „сдала” без видимого внутреннего сопротивления. Ведь я для них был человеком случайным и не более”.

Двадцать лет назад:

Наум Коржавин. “Писателю везде трудно”. — “Литературная газета”, 2005, № 2-3, 25 — 31 января.
“— А в Бостоне, где вы сейчас живете, можно прожить на гонорары от публикаций стихотворений?
— Нет, что вы. За счет стихов сейчас существовать могут очень немногие поэты в мире. Я живу на пособие для престарелых”.

Художник, живущий на окраине, становится носителем высокой культуры в эпоху ее кризиса. Это только кажется, что с окраин вечно наползает варварство, - только не в сфере культуры. Окраина консервирует культуру, оставляет то в ней, что не задушишь, не убьешь, что претендует пережить голод и мор. Потому что затем культура на окраине и нужна, чтобы служить противовесом реальности, а реальный противовес для кипучей жизни только длинная память и ощущение большого времени. И знакомство с настоящей культурой на окраине начинается не с модных постановок и не с выставок современного искусства, а исключительно через устаревшие в столицах шедевры – в этом пространстве они вечно живы и сохраняют влиятельность скрижалей. Отсюда и производные в виде декораций глухой традиционности. Пока культура центра ловит тренды и шарахается от тревожных новостей, поэт на окраине штудирует канон, оживляет своей кровью классику с целью отрастить длинные-длинные корни, способные войти в чистое поле так глубоко и крепко, чтобы сопротивляться даже самому сильному ветру. Когда центр в растерянности в очередной раз теряет смысл искусства, окраина только усмехается и не торопится помогать. Окраина знает, что будет дальше. Сейчас центр начнет шарить по телу страны щупальцами всех тех институтов, которых в самой стране нет, чтобы заткнуть образовавшуюся дыру. Центр что-то нашарит и дыру заткнет, вознесет достойных, но смысл в конечном счете потеряет. Такова драматургия центра – терять смысл искусства, а находить новый тренд. А драматургия окраины – не знать трендов, а назначение искусства видеть исключительно в собственном выживании в качестве поэта.

Потеря веры в Деда Мороза — это секулярная инициация. Это ведь и правда похоже на растянутый во времени обряд. Годами в ребёнке выращивается, точно жертвенное животное, заведомо обречённая вера.

Когда приходит час, эта вера уничтожается. Дед Мороз — жрец в кровавых одеяниях, возносящий её на алтарь. Первая потеря из многих предстоящих впереди. В секулярный мир должно входить твёрдо зная: тебе годами лгали — нет чуда, нет спасения, не во что верить.

Вера в чудо должна умереть именно ритуально, пасть бездыханной к ногам нового взрослого, вступающего в мир где его так же ожидает смерть. Впрочем, прежде смерти будет некоторое количество новогодних салатов.