Она в купальнике шла вдоль бассейна. Пройдя мимо инструктора и оказавшись в трех-пяти шагах от него, она повернула к нему голову, улыбнулась и помахала рукой. У меня сжалось сердце. И улыбка, и этот жест принадлежали двадцатилетней женщине. Рука ее взметнулась вверх с чарующей легкостью. Казалось, будто она бросала в воздух цветной мяч, играя с любовником. Улыбка и жест были исполнены прелести и изящества, тогда как лицо и тело уже утратили всякую привлекательность. То была прелесть жеста, затонувшего в непрелести тела.

«Красота — занятие женщины в нашем обществе — это театр ее порабощения. Законную силу имеет только один стандарт женской красоты: молодая девушка»

Я помню, как плакала моя лучшая подруга по колледжу в свой двадцать первый день рождения. «Лучшая часть моей жизни позади. Больше я не молодая». Она училась последний год; близился ее выпускной. Сама я была на первом курсе, куда поступила очень рано, в шестнадцать. Я растерялась и неумело попыталась утешить ее — двадцать один, сказала я, это еще не так уж много. Откровенно говоря, я не понимала, чем она так расстроена. Для меня это означало что-то хорошее: теперь можно самой отвечать за себя, быть свободной.

Но даже если ее печаль показалась мне абсурдной, я должна была понимать, что подобные переживания у юноши, которому исполняется двадцать один, были бы не просто абсурдны — они вообще трудно вообразимы.

Стандарты мужской привлекательности не строги; мужчины приспосабливаются к тому, что возможно или «естественно» для большинства из них на протяжении большей части жизни. Стандарты внешности для женщин идут против природы, и чтобы хотя бы приблизительно им соответствовать, требуются значительные усилия и затраты времени. Женщины обязаны пытаться быть красивыми. Как минимум, общество настойчиво требует от них не быть уродливыми.