У историков-скептиков, изучавших римские древности в XIX в., было достаточно поводов не доверять текстам о римских царях. Упоминается множество фактов, которые не согласуются с хронологией. Даже если представить себе аномально здоровых долгожителей среди правителей, невозможно растянуть суммарное властвование семерых царей, включая Ромула, на 250 лет, со второй половины VIII в. до конца VI в. до н.э., как это представляли себе римские авторы. Это бы означало, что каждый правил в среднем более трех десятилетий. Никакая современная монархия не смогла бы обеспечить такое устойчивое, из поколения в поколение, долголетие на троне.

Основная проблема античных историков состоит в том, что им свойственно было «модернизировать» жизнь в тот царский период, анализировать с позиций своего времени и преувеличивать достижения той эпохи, будто глядя сквозь увеличительное стекло. По их мнению, первые римляне уже использовали такие развитые институты, как сенат и народное собрание, ставшие привычными элементами политического ландшафта Рима лишь полтысячелетия спустя.

Тут надо спуститься с небес на землю. В каких терминах ни обсуждать ранний Рим, приходится выбирать из спектра между маленьким и очень маленьким городком.

Борьба с весом и самой собой: пронзительный роман о болезни и исцелении
Светлана Павлова — писательница, резидентка Дома творчества Переделкино, выпускница «Creative Writing School» и «WLAG», а также магистратуры «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ.

«Голод» — это роман о том, как сложно бороться со стандартами красоты и идеального тела; как идея любви к себе из банальности и трюизма превращается в правило жизни.

Дома я рассказала обо всём Косте. Сам он на прием пока не ходил. Когда сообщила, что врач намекал на ЭКО, он взорвался:

– О чем речь? У нас ведь всё в порядке!

– Гинеколог сказал, что при такой частоте секса за время, что мы не предохраняемся, я уже должна была забеременеть.

Костя нахмурился и немного помолчал.

– А ты ему про аборт рассказала? – поглядел на меня с сомнением.

– А ты когда идешь проверяться? – сразу решила поубавить его решимость я.

Он пометался по комнате, потом опустился на диван.

– Тебе не кажется, что после аборта все-таки надо было покаяться? Сходить в храм, отмолить это как-то? Ты же ничего этого не делала. Ведь грех, и батюшка сказал…

– Ты что, говорил об этом с батюшкой?

– Он предложил тебе прийти и проделать определенную работу.

– Какую работу я должна делать, если я не раскаиваюсь? Притвориться? Ты хотел бы, чтобы здесь сейчас сидел двенадцатилетний лоб, мой сын от другого чувака?

– Перестань. Я же просто делюсь соображениями.

– Костя, послушай. Я не понимаю, что от меня требуется. Сначала рожать – и на меня давят. Теперь каяться в том, в чем я не раскаиваюсь. Потом три года сидеть с ребенком дома. Потом… Моя жизнь была бы сейчас другой, если бы не аборт. Я не отучилась бы в университете, не работала бы, не писала прозу… И не уверена, что мы с тобой вообще тогда бы встретились!

– Я убежден, что, если тому суждено, мы бы встретились! Ты можешь сходить поговорить с батюшкой? Просто поговорить?

– Костя, я не понимаю, почему должна заниматься искуплением того, в чем не виновата!

– Но ты виновата!

– Ты хочешь сказать, что это я виновата в том, что у нас не получается, да? Может, дело в тебе? Ты ведь даже не ходил к врачу!

Думаешь, получится? – спросил он.

Каждый раз, когда он задавал такие вопросы, у меня возникало чувство, что он подозревает меня в нежелании иметь детей. Будто я специально делаю что-то такое, чтобы зачатие не наступило, – а перед ним играю спектакль со всеми этими врачами, препаратами и манипуляциями. Почему мне вообще казалось, что он так думает? В его глазах мигало еле заметное недоверие, слишком пристально он иногда в меня вглядывался. Как детектив в подозреваемого. По его мнению, убийство я уже совершила, когда сделала аборт, – и, возможно, была способна на что-то еще.

Это заставляло меня постоянно оправдываться, доказывать ему, что надо продолжать пробовать, и рассуждать о детях с преувеличенным энтузиазмом. Словно двоечница, которая пришла к преподу исправлять оценку и берет себе отработку. Мне и в голову не приходило поменять расстановку сил – и начать считать главным виновником наших неудач Костю. Мне не хватило духу даже передать ему слова Александра Третьего, намекнувшего, что со спермой Кости не всё идеально, и спросившего, не было ли у моего мужа каких-то травм, раз он профессиональный спортсмен. И вместо того, чтобы попросить Костю пройти дополнительные обследования, я предпринимала всё новые шаги сама. Мне казалось: вот еще одна схема – и сейчас всё точно получится, это затянувшееся недоразумение разрешится, и мы будем потешаться над ним, или вообще предпочтем забыть. Ребенка же будем любить вдвойне, ведь он заставил себя так долго ждать.