Нашумевшей экранизации “Мастера и Маргариты” удалось прервать мое анахоретство и оторвать от корпения над opus magnum. Прекрасный образчик постмодерна (я ли это пишу?), в изящной форме доносящий крайне смелое политическое высказывание. Или, скорее, манифест.

Соглашаться с ним или нет, вопрос второстепенный. Куда важнее рассмотреть фильм сквозь филологическую или даже социологическую призму. Почему он вызвал такой ажиотаж? Что осталось в нем от Булгакова? Почему страдает фактическая точность?

Начнем с главного: нового содержания, влитого в старую форму. Собственно, от булгаковского романа только она и сохранилась, да и то как сложноскроенный лоскутный оммаж. Проводить параллели бесполезно.

Это большой, почти трехчасовой художественный кликбейт, апеллирующий к культурной, но не исторической памяти зрителя: с творчеством Михаила Афанасьевича так или иначе знакомо внушительное большинство, в то время как свидетелей событий прошлого, к которым обращается романист, найти невозможно. Неимоверная деконструкция, в которой легко потеряться между несколькими художественными реальностями и истязать себя вопросами, на которые фильм не дает ответа (например, а был ли вообще Воланд или это плод фантазии Мастера?).

Хотя бы этих двух факторов, помноженных на всеобщий вой в сети по поводу картины, достаточно для того, чтобы констатировать актуальность борьбы за символическое пространство, а острый интерес разномастной публики свидетельствует о невероятном мобилизационном (в социальном смысле) потенциале актуализированного прошлого.

Подсчитать же возможное количество интерпретаций лично мне кажется недостижимой целью. Это как чистить гигантскую луковицу и пытаться найти в ней ключевой элемент, который все поголовно посчитают таковым, — пребессмысленнейшее занятие, иными словами. Антисоветчина? Да. Плевок в конформистов и приспособленцев? Да. В продажное, трусливое искусство? Тоже да. Фантазийная экранизация биографии? Анархистский жест? Порицание двойных стандартов? Возможно. А может быть и нет: с такой логикой можно дойти до того, чтобы увидеть в Га-Ноцри собирательный образ страдающего во имя Истины диссидента.

Любопытно, что каркас одной из сюжетных линий оригинала, возвышенный образ вечной любви, за отрицание которого повествователь был готов “отрезать лгуну его гнусный язык”, в фильме низведен до травестии. Крайне странно было слышать из уст Маргариты определение “любовница”, которое мгновенно низвело ее жертвенность в разряд глупостей скучающей, избалованной излишествами дамы.

Что касается фактической точности — как в отношении оригинала, так и исторического соответствия — это вообще третьестепенная штука. В художественном времени картины легко уживаются прошлое, настоящее и будущее: с темпоральностью здесь все так же сложно, как и в эпоху Проторенессанса. Не стоит удивляться ни монструозному Дворцу Советов, ни современным нарядам Маргариты, ни кожаным доспехам Пилата. А уж пространству, где, например, Патриками назван Московский проспект в Петербурге, и подавно. Куда важнее символика, смысловое наполнение которой зависит лишь от бэкграунда каждого конкретного зрителя.

Выводов и оценок не будет. Скажу лишь, что время я провела презанятно.