Je ne sais quoi

Наконец подобрал наиболее подходящее слово для описания своего текущего состояния — выгорание. И если физическое и эмоциональное истощение, которое, безусловно, к концу года становится все более осязаемым, все же преодолевается волевыми усилиями, то умственная работа независимо от всех усилий постепенно сходит на нет. Такое состояние вместе с тем довольно примечательно с нескольких сторон. С одной стороны, все отчетливее видно, что мышление работает исключительно по уже обкатанным схемам, оно в высшей степени инструментально и предсказуемо. Творчество, острота и спонтанность — стали чем-то избыточным и непонятным, чем-то в каком-то смысле противоестественным. С другой стороны, мир вокруг стал иным. Он предстает разнообразных рациональных схемах, в которых все окружающие вещи обретают значение в свете определенной техники человеческой жизни. И здесь только инструментальность.

На прошлой неделе после рабочего дня решил зайти в одно из любимых заведений, чтобы выпить кофе и провести свободный час за чтением. Минуя по-новогоднему пестро украшенный фасад и входную дверь здания, оказался в небольшом помещении, залитым теплым приглушенным светом и вялотекущей музыкой. За столами сидели немногочисленные посетители, значительная часть которых, уставившись в мониторы ноутбука, была, очевидно, погружена в решение рабочих задач. С некоторых пор деловым обыкновением людей стало превращение досуговых пространств в места, где следует подчеркивать свою занятость. Отныне здесь работают, но не коротают время. Продуктивность постепенно становится универсальным стандартом жизни, захватывая даже те места, где специально создается атмосфера праздной безмятежности.

Достав книгу, я ненадолго погрузился в распутывание сложной витиеватой аргументации автора, изощренно нападающего на Канта. Я с трудом улавливал ход мысли, время от времени выпадая и отвлекаясь на мельтешение людей и стремительно остывающий ароматный кофе. На улице безостановочно сновали люди, тела которых блекли в свете новогодних огней, превращаясь в призрачные тени. Вместе с тем и внутри заведения также наблюдались перемещения. Я периодически разглядывал движущихся из одной точки в другую людей, параллельно усваивая суть прочитанных только что строк.

Что-то меня все это время смущало, но я никак не мог понять что. Я прекрасно осознавал, что происходит вокруг меня, но вместе с тем оставалось еще нечто очень знакомое, но одновременно и очень темное. Автор на страницах лежащей передо мной книги в этот момент как бы вторит:

Допустим, в мою комнату входит чужой человек, которого я прежде никогда не видел, je ne sais quoi тянет меня непреодолимо к нему, хотя я не могу привести этому никакого основания.

Даже самые темные представления, — затем добавляет он, — вызываемые этим смутным «не знаю что», на деле обладают ясностью. Это представление отделимо мной от других таки же. Схемы рассудка активно собирают воедино множество чувственных восприятий, конструируя мир вокруг нас. Впрочем, его мысль я понял несколько иначе, заключив, что даже в схемах рассудка остаются темные пятна.

В последние месяцы я перестал видеть тайну в окружающем меня мире. Жизнь по большей части оказалась подведенной под логику продуктивности, а ум все это время безжалостно что-то работает вхолостую, подводя под свои формы все вокруг. И будто бы и нет ничего вне этой строгой рациональности, вне этой сковывающей инструментальности. Но тем не менее все это время что-то расплывчатое и неопределенное продолжало напоминать о себе.

В преддверии Нового года обычно вспоминаем горячо любимые фильмы, согревающие нас холодными вечерами. Вместе с тем как-то спонтанно возникло желание окунуться в холодные (долго думал, как их все же охарактеризовать, но более подходящего слова так и не нашел) миры Максима Горького. На этот раз через «Исповедь» подобрался к «Жизни ненужного человека». И активная деятельность сменяется безропотной пассивностью перед холодным враждебным миром:

Было в церкви ещё много хорошего. Кроме мира, тишины и ласкового сумрака, Евсею нравилось пение. Когда он пел не по нотам, то крепко закрывал глаза и, сливая свой голос с общей волной голосов так, чтобы его не было слышно, приятно прятал куда-то всего себя, точно сладко засыпал. И в этом полусонном состоянии ему всегда казалось, что он уплывает из жизни, приближается к другой, ласковой и мирной.
У него родилась мечта, которую он однажды высказал дяде такими словами:
- А можно так жить, чтобы и ходить везде и всё видеть, только бы меня никто не видал?
- Невидимкой? - спросил кузнец.
И, подумав, ответил:
- Надо полагать - нельзя этого.

После очередного встреченного нового года как-то само по себе приходит осознание, что вместе со временем стремительно утекает жизнь, а также возможности эту жизнь подцепить и по-своему отладить. Как будто нет более нужды учиться, уже поздно меняться и в целом упорствовать по жизни, так как все сложилось, обрело свою форму и достигло своего предела.
А вместе с тем все не так, и нет никакого предела, но только один бесконечный простор, открыть для себя который нам совершенно необходимо. И даже неумолимые биологические циклы не будут иметь над нами власти — только была бы нужная основа. И в сторону этой основы указывает нам сегодня Николай Васильевич Гоголь:

Друг мой! считай себя не иначе, как школьником и учеником. Не думай, чтобы ты уже был стар для того, чтобы учиться, что силы твои достигнули настоящей зрелости и развития и что характер и душа твоя получили уже настоящую форму и не могут быть лучшими. Для христианина нет оконченного курса; он вечно ученик и до самого гроба ученик. По обыкновенному, естественному ходу человек достигает полного развития ума своего в тридцать лет. От тридцати до сорока еще кое-как идут вперед его силы; дальше же этого срока в нем ничто не подвигается, и все им производимое не только не лучше прежнего, но даже слабее и холодней прежнего. Но для христианина этого не существует, и где для других предел совершенства, там для него оно только начинается. Самые способные и самые даровитые из людей, перевалясь за сорокалетний возраст, тупеют, устают и слабеют. Перебери всех философов и первейших всесветных гениев: лучшая пора их была только во время их полного мужества; потом они уже понемногу выживали из своего ума, а в старости впадали даже в младенчество. Вспомни о Канте, который в последние годы обеспамятел вовсе и умер, как ребенок. Но пересмотри жизнь всех святых: ты увидишь, что они крепли в разуме и силах духовных по мере того, как приближались к дряхлости и смерти. Даже и те из них, которые от природы не получили никаких блестящих даров и считались всю жизнь простыми и глупыми, изумляли потом разумом речей своих. Отчего ж это? Оттого, что у них пребывала всегда та стремящая сила, которая обыкновенно бывает у всякого человека только в лета его юности, когда он видит перед собой подвиги, за которые наградой всеобщее рукоплесканье, когда ему мерещится радужная даль, имеющая такую заманку для юноши. Угаснула, пред ним даль и подвиги – угаснула и сила стремящая. Но перед христианином сияет вечно даль, и видятся вечные подвиги. Он, как юноша, алчет жизненной битвы; ему есть с чем воевать и где подвизаться, потому что взгляд его на самого себя, беспрестанно просветляющийся, открывает ему новые недостатки в себе самом, с которыми нужно производить новые битвы. Оттого и все его силы не только не могут в нем заснуть или ослабеть, но еще возбуждаются беспрестанно; а желанье быть лучшим и заслужить рукоплесканье на небесах придает ему такие шпоры, каких не может дать наисильнейшему честолюбцу его ненасытимейшее честолюбие. Вот причина, почему христианин тогда идет вперед, когда другие назад, и отчего становится он, чем дальше, умнее.