Новое время рождает неуверенных философов

...преступление рассекает надвое жизнь того, кто на него решился

Любить без слез, без сожаленья,
Любить, не веруя в возврат...
Чтоб было каждое мгновенье
Последним в жизни. Чтоб назад
Нас не влекло неудержимо,
Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма,
Прошла, развеялась... И пусть
Вечерне-радостная грусть
Обнимет нас своим запястьем.
Смотреть, как тают без следа
Остатки грез, и никогда
Не расставаться с грустным счастьем,
И, подойдя к концу пути,
Вздохнуть и радостно уйти.

Максимилиан Волошин

Про то, как этикет, возведённый в привычку, спасает человека

Моя научная руководительница рассказала, как однажды умудрилась при знакомой работнице музея поесть из бумажек (в 90-е сыр и колбаса продавались не в полиэтиленовых пакетах, а в бумажках). Высоконравственная и уточнённая женщина оказалась ещё и очень тактичной, так что даже взглядом не показала, как ее что-то смутило. Однако спустя продолжительное время, в простой дружеской беседе, она поведала историю.

В блокадном Ленинграде эта женщина была ещё маленькой девочкой и жила с сестрой и бабушкой. Бабушка была невероятно строгой и дисциплинированной, заставляла девочек сразу вставать с кровати, заправлять постель и больше не ложиться в течение дня. А ещё ни в коем случае нельзя было есть на ходу. Принимать пищу разрешалось только за столом, со скатертью, из тарелок. Даже если это был маленький кусочек хлеба. Конечно, девочкам это не нравилось, к чему эти лишние манеры? Ещё и в такие времена, когда людям явно не до правил приличия. Лишь бы выжить, хоть как. Однако приходилось повиноваться.

Только потом сёстры поняли, что выжили только благодаря этому. В блокаду каждый день люди ложились в кровать и не просыпались.

А когда существует внутренний (в случае бабушки) или даже внешний (в случае девочек) звоночек, импульс: «надо вставать», ты встаёшь. Ты просто знаешь, что сейчас должен встать, даже если тебе плохо, даже если нет никаких дел, даже если страшно и больно. И не съедаешь всё сразу и на ходу, продолжая буквально сходить с ума от страшного голода, а воспринимаешь этот злосчастный кусок хлеба как стандартный, привычный человеческий ритуал - полноценный приём пищи. В уровень должного возведена максима, которую не нарушит ничто.

Это то самое человеческое, что мы не должны утерять ни при каких обстоятельствах. Нравственность, возведённая в привычку, делает человека человеком. Спасает его даже в самые нечеловеческие времена.

Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе

Джон Донн

«Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело. Все превращается в прах — и люди, и системы. Но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело. И благодаря ему, зло на Земле не имеет конца”

Григорий Померанц

Мне хочется, чтобы в жизни было больше таких дней, когда на седьмом небе от счастья от того, что тебе привезли новый ортопедический матрас, от того, как кошка смотрится на постельном белье, какие трогательные бумажные флажочки висят в кофейне, какой интересный бордовый изнутри трамвай попался, и какая чудесная бабушка 15 минут разговаривала с тобой на ваське про желтые дома и манекены в кальцедонии

Интересное дело - я сменила троих психологов, но ни с кем мне в долгосрочной перспективе не удалось выстроить отношения столь глубокие, проникающие, открытые и добрые, чтобы они стали для меня терапевтическими. Я ощутила неуловимую для меня «беглость» такого инженерного подхода, как КПТ, как будто он вырывал меня саму из своего же контекста, изымал из меня что-то, что неотделимо от других вещей, которые такие же важные части целого, как и само целое. Противоположный этому психоанализ только и делал, что «пилил опилки», я погружалась так глубоко, что забывала о том, что на уровне повыше.
И самое удивительное дело вообще-то в том, что эту терапию способна мне была дать философия. Она так неопределенно и при этом с искромётной точностью ловила мое состояние и размывала, сосредоточивала на нем, а затем снова размывала, после чего превращая переживания в небольную, нелихорадочную, неострую часть собственной сути или даже сути всего человеческого