Добрый день. Про роль обоняния и запахов в установлении и воспроизводстве расового неравенства можно для начала прочитать:

1. Книгу Марка Смита How Race is Made: Slavery, Segregation and the Senses (2006);

2. Диссертацию его аспиранта Эндрю Кеттлера Odor and Power in the Americas: Olfactory Consciousness from Columbus to Emancipation (2017) и переработку диссертации в книге The Smell of Slavery: Olfactory Racism and the Atlantic World (2020);

3. Обзорную главу Odorous Others: Race and Smell в книге Джонатана Райнарца Past Scents. Historical Perspectives on Smell (2014).

Система различий на американском Юге в начале эпохи сегрегации основывалась на представлении об «очевидности» расы, то есть предполагала, что визуально отличить «белых» от «цветных» не составляет большого труда. Однако к концу XIX века разрыв между «очевидной» и «истинной» расовой принадлежностью неумолимо увеличивался.

В 1889 году местная газета Нэшвилла (Теннесси) подняла на смех южанина, познакомившегося в поезде с девушкой, которая казалась ему «белой». Пара прекрасно ладила, пока на конечной станции не выяснилось, что среди предков девушки были «черные», а потому считаться «белой» она никак не может.

Этот казус мог произойти по двум причинам сразу. Во-первых, из-за смешанных браков и учащения расовых переходов стало трудно «на глаз» различать «белых» людей «белого» происхождения и «белых» людей «черного» происхождения, ведь выглядели они совершенно одинаково. Во-вторых, из-за роста мобильности в тот же период люди постоянно сталкивались с незнакомцами, родословная которых была им неизвестна. Постепенно визуальное определение расовой принадлежности перестало быть надежным инструментом в руках сегрегациониста, а потому возникла необходимость в разработке не-визуальных категорий различия.

В 1890 году штат Луизиана принял закон «о вагонах Джима Кроу», обязывавший железнодорожные компании перевозить белых и цветных пассажиров в отдельных частях поезда. В 1892 году Гомер Плесси купил билеты на поезд и сел на свободное место в вагоне «для белых». К нему подошел кондуктор и попросил пересесть в вагон «для цветных». Плесси отказался, после чего был ссажен с поезда и отправлен в тюрьму. С самого начала эта история была подстроена группой юристов из Нового Орлеана, которые пытались собрать «прецедент» и доказать неконституционность луизианского закона. Судебная тяжба вошла в историю как дело «Плесси против Фергюсона».

Заключительное слушание в Верховном суде США состоялось в 1896 году. Линия защиты основывалась на двух аргументах. Согласно первому, закон «о вагонах Джима Кроу» противоречил 14-й поправке Конституции США, наделяющей всех граждан равными правами независимо от расовой принадлежности. Согласно второму, расовая принадлежность человека не может быть однозначно определена «на глаз», а потому закон, обязывающий кондуктора всякий раз производить такую операцию, противоречит здравому смыслу.

И действительно, «на глаз» определить расу подсудимого было затруднительно. Согласно документам, Плесси был «октороном» — то есть на 7/8 «белым» и на 1/8 «черным», а вот на вид «не отличался от любого белого южанина». Тем не менее, оба аргумента защиты были отвергнуты. Большинством голосов суд постановил, что противоречия 14-й поправке в законе не обнаружено, а определить расовую принадлежность пассажира кондуктор может не только «на глаз», но и «на вдох».

Косвенным образом судьи ссылались на старый миф о «расовом запахе», согласно которому «черные» обладают крайне неприятным телесным запахом, не зависящим от доли «черной» крови или условий жизни человека. Интересно, что если в XVII веке к этому утверждению добавляли также тезис о крайне остром «животном» обонянии афро-американцев, то в XIX веке утверждали прямо противоположное — по-настоящему тонким нюхом наделены именно «белые». Нос оказывался куда более надежным инструментом определения расовой принадлежности, чем глаз: особый запах «черных» всегда их выдает, а особый нюх «белых» всегда его распознает.

Вне сомнения, никаких запаховых различий между расами не существует. Однако южане, стремясь сохранить сложившийся (классовый) порядок, не только придумывали не-визуальные модели расовых различий, но и перестраивали чувственное восприятие в соответствии с ними. Пассажиры «белых» вагонов в самом деле что-то обоняли, а пассажиры «вагонов Джима Кроу» в самом деле как-то пахли, но не столь важно, какими были эти запахи «в самом деле». Важно лишь, что поборники сегрегации со временем выработали бинарную систему сенсорных различий, в которой все «дурное» пахло «черным». Это и есть ольфакторная дискриминация.

Колесо вкусо-запахов грудного молока (составила Каро Вербик).

Запахи располагаются в пространстве, а потому их можно разделить в соответствии с высотой — высотой, на которую нужно задрать нос, чтобы смочь эти запахи обонять. Ради низких запахов придется нагнуться, срединные запахи можно обонять сидя или стоя, а вот за высокими запахами взбираются по лестницам.

Нижняя граница запахов естественным образом отмечена не землей, а водой — в воде мы не обоняем. Поскольку воздух, переносящий низкие запахи, обычно малоподвижен, влажен и смешан с пылью, низкие запахи оказываются довольно плотными. Нос человека, ползущего по лесу или рыночной площади, будет втягивать воздух медленно, однако устанет быстро. К низким отнесем запахи местности — это почвенные (земельные, грибные и травяные) и инфраструктурные (сливные, сточные и прочие вытесненные) запахи. Катосмия — практика обоняния низких запахов в согнутом или лежачем положении.

Культура и история толкуют прежде всего о срединных запахах — созданных человеком для человека, об этих «запахах сидя». Срединные запахи устроены таким образом, чтобы в зависимости от ситуации человек мог решить, замечать или не замечать их, сохраняя при этом размеренное носовое дыхание. Выделим два типа срединных запахов: запахи жилища (пищевые, гигиенические и запахи расходных материалов) и запахи тела, которые бывают умышленными (гигиенические и декоративные) и неумышленными (физиологические). Антропосмия — практика обоняния срединных запахов, зачастую машинальная.

Чем выше запах, тем разреженнее и подвижнее он становится — дыхание обоняющего учащается, а нос пересыхает. Чтобы обонять высокие запахи нужно куда-то залезть и вытянуть шею. Высокие запахи наименее исследованы: переносящий их воздух бьет по носу с такой силой, что определить верхнюю границу запахов нам представляется практически невозможным. Более того, поскольку высокие запахи доносятся издалека, мы никогда с точностью не знаем их происхождения; высокие запахи о чем-то возвещают. Можем отнести к высоким запахам следующие: запахи естественной истории (цветения, усыхания, разложения), запахи неестественной истории (событий, городов и народов), запахи противоестественной истории (воображаемые, фантомные, сновидческие). Акросмия — практика обоняния высоких запахов, требующая хотя бы табуретки.

Романи Рейган, докторантка Лондонского университета, опубликовала крайне интересную заметку о связи «платьев в цветочек» с развитием ботанического знания. Поскольку «цветочки» традиционно считались «несерьезным» делом, а исследование растений долгое время занимало промежуточное положение между наукой и досугом, любительская ботаника в Англии XVIII века гендерно маркировалась как «женское» занятие. Благодаря этому женщины, формально лишенные доступа не только к производству, но и к потреблению научного знания, могли заниматься исследовательской работой, не рискуя встретить всеобщее осуждение.

Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).

Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.

Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».

В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.

Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.

У Ларри Шинера (The Invention of Art, 2001) в этом году вышла книга Art Scents: Exploring the Aesthetics of Smell and the Olfactory Arts, завершающая его многолетнее исследование эстетических и этических аспектов ольфакторного искусства. Вопреки подзаголовку, Шинер не ограничился одним только искусством и довольно полно представил в книге большинство современных дискуссий об all this odorous. Вводной книгой в исследования запахов в 1990-е служила Aroma Констанс Классен; в середине 2010-х ей на смену пришла Past Scents Джонатана Райнарца; теперь, думаю, можно смело рекомендовать Шинера и понемногу забывать о двух предыдущих. И да, мне сегодня удалось, наконец, слить электрическую версию, а потому если нужно — пишите, с радостью поделюсь.

В популярной книге «Человек, который принял жену за шляпу» (1985) британский невролог Оливер Сакс описывает крайне интересный случай гиперосмии (обостренного обоняния).

Пациент Стивен Д., успешный студент-медик двадцати двух лет, употреблял кокаин, PCP и амфетамин. Уснув после очередной дозы, Стивен видел во сне, будто превратился в собаку, наделенную сверхсильным нюхом («Счастливый дух воды, отважный запах камня»). Этот особый нюх сохранился у Стивена и после пробуждения («Я проснулся в пахучем, душистом мире. Все другие чувства, пусть обостренные, ничто перед чутьем»). Стивену удавалось различать своих пациентов и друзей по одному лишь запаху («У каждого – свое составленное из запахов лицо»), обонять эмоции (страх, возбуждение и т.д.) и ориентироваться в городе. Через три недели все закончилось, — обоняние вернулось к норме, Стивен оставил амфетамин и стал успешным врачом. Ничего подобного с ним более не повторялось. Спустя двадцать лет после публикации Оливер Сакс признался, что Стивена Д. никогда не существовало, а медицинский рассказ был основан на описании его собственного опыта.

Многие заметки Сакса получили в дальнейшем развернутые комментарии патологов, однако не случай Стивена Д. Даже щепетильный Джим Дробник, включивший рассказ Сакса в Smell Culture Reader, воздержался от сопроводительного комментария. Считать ли это описание анекдотическим? Сакс вскользь связывает развитие гиперосмии с приемом амфетамина, но больше эту мысль никак не развивает. Поскольку гиперосмия (в сравнении с аносмией и гипосмией) остается малоизученной, подтвердить или опровергнуть не только догадку Сакса, но и реалистичность самого рассказа довольно трудно.

Попытка прояснить нейрохимический аспект опыта Cтивена привела меня к следующим соображениям. Дофамин — один из ключевых медиаторов, обеспечивающих синаптические связи в клетках обонятельной луковицы. Активация дофаминовых рецепторов подавляет синаптическую передачу сигнала между обонятельным эпителием и гломерулами обонятельной луковицы, то есть замедляет передачу обонятельной информации от рецепторов в мозг. Так, например, повышенный уровень дофамина и увеличение количества дофаминергических клеток в обонятельной луковице приводят к гипосмии у пациентов с паркинсонизмом. Короче, «высокий» дофамин ухудшает обоняние, а «низкий» его наоборот улучшает. Поскольку амфетамины при длительном потреблении в высоких дозах разрушают медиирующий дофамин, его недостаток вызывает «растормаживание» синапсов, то есть вызывает гиперосмию. Кажется, именно из-за необходимости выполнения двух условий — употреблять много и долго — гиперосмия почти не фигурирует в современных амфетаминовых репортах, но вполне могла настигнуть Сакса в конце 1950-х годов.

Честно говоря, я почти год пыталась понять, заслуживает ли описание случая Стивена Д. хоть какого-то доверия. Вывод таков, что да, заслуживает, хотя с поправкой на жанр и эпоху. И спасибо Андрею Каганских за помощь в разбирательстве.

Лос-анджелесский Institute for Art and Olfaction, о котором не устану писать, опубликовал видео докладов, сделанных участниками Experimental Scent Summit 2020, и записи бесед из цикла Meet a Nose.

Мое внимание привлек доклад гонконгской дизайнерки Эрики Со в рамках ESS. Эрика представила проект «запаха протестов» Faa1 Leoi6 (название можно перевести с кантонского как «цветочные слезы» или «слезы цветка»), посвященный демонстрациям в Гонконге 2019–2020. О композиции запаха Эрика подробно рассказывает в презентации, но изобретательной ее назвать трудно: традиционные для локальной культуры цветочные запахи смешаны с «потом, кровью и слезоточивым газом».

Саму композицию Эрика планирует издать на трех носителях: во-первых, предполагается, что Faa1 Leoi6 можно распылять из флакона для повседневного ношения; во-вторых, Faa1 Leoi6 можно жечь как интерьерную свечу; в-третьих, Faa1 Leoi6 можно метать как запаховую бомбу. И запаховые бомбы — это уже по-настоящему интересно. Эрика предлагает бомбы в виде мягких силиконовых мешочков, заполненных подкрашенной ароматической жидкостью. Применение простое: демонстрант бросает бомбу в стену, бомба разрывается, на поверхности остается фотогеничный след черной краски, а в воздухе — запах Faa1 Leoi6.

Конечно, в докладе мы сталкиваемся со сказочной эстетизацией уличной борьбы, — ностальгический цветочный запах, свечи в окнах, черная краска на стенах. И все же мне кажется, что современные силиконовые запаховые бомбы или классические стеклянные бомбы-вонючки в скором времени станут (или должны стать!) важным атрибутом демонстрантов. Запах может быть флагом или плакатом, баррикадой или площадью, может стать покрышкой, щитом или даже открыть единственный путь к отступлению. Короче, хочется верить, что подобные проекты — только начало эпохи запахового партизанинга, а не ее бесславный конец.

В IV книге «Путешествий Гулливера» герой отправляется в страну гуигнгнмов. Страну эту населяют два вида созданий — сами гуигнгнмы, разумные и добродетельные лошади, не знающие пороков, и еху, мерзкие человеко-звери, принявшие все пороки на себя. По приезду гуигнгнмы признали в Гулливере не более чем одаренного еху и заключили его под стражу, что, впрочем, не помешало Гулливеру восторгаться нравственным превосходством гуигнгнмов и презреть еху до глубины души.

О своем возвращении в Англию из страны гуигнгнмов Гулливер сообщает следующее:

Как только я вошел в дом, жена заключила меня в объятия и поцеловала меня; за эти годы я настолько отвык от прикосновения этого гнусного животного, что не выдержал и упал в обморок, продолжавшийся больше часу. Когда я пишу эти строки, прошло уже пять лет со времени моего возвращения в Англию. В течение первого года я не мог выносить вида моей жены и детей; даже их запах был для меня нестерпим; тем более я не в силах был садиться с ними за стол в одной комнате. И до сих пор они не смеют прикасаться к моему хлебу или пить из моей чашки, до сих пор я не могу позволить им брать меня за руку. Первые же свободные деньги я истратил на покупку двух жеребцов, которых держу в прекрасной конюшне; после них моим наибольшим любимцем является конюх, так как запах, который он приносит из конюшни, действует на меня самым оживляющим образом <…> С прошлой недели я начал позволять моей жене садиться обедать вместе со мной на дальнем конце длинного стола и отвечать (как можно короче) на немногие задаваемые мной вопросы. Все же запах еху по-прежнему очень противен мне, так что я всегда плотно затыкаю нос рутой, лавандой или листовым табаком.

Прекрасный пример воспроизводства иерархии через восприятие запахов: Гулливеру отныне угоднее быть в компании лошадей, а вот самку еху, по недоразумению назвавшуюся его женой, можно стерпеть лишь прикрывшись лавандой.

На Ноже вышел важный для меня текст о том, как работает ольфакторная дискриминация. Пожалуй, весь текст можно было бы сократить до следующего фрагмента:

Одного внимания недостаточно, чтобы любой непрошеный запах, выделяясь на повседневном ольфакторном фоне, становился «приятным» или «неприятным». Чтобы вызвать к жизни такую дихотомию, требуется совершить некоторую подмену или, скорее, переворачивание, то есть продвигаться в восприятии запаха не от чувственных данных к «разметке» и выявлению свойств предмета (и самого восприятия), а наоборот — воспроизводить «разметку», которая набрасывается поверх всякого восприятия, и выдавать ее автоматическое воспроизведение за обнаружение свойств воспринимаемого. Обоняние — одна из наименее культивированных сфер чувственности, и оно легко претерпевает подобные превращения. Одной из самых навязчивых «разметок» выступают разного рода социальные неравенства, так что человек, совершивший указанную подмену, не судит о запахе, а выражает свое отношение к носителю, которого он находит «приятным» (безопасным, одобряемым, безвредным…) или «неприятным» (опасным, порицаемым, вредоносным…).

И позволю себе напомнить о предыдущих текстах, опубликованных там же: об ольфакторном искусстве, о запахах в киноиндустрии, о теориях назально-генитальной связи, и о том, как нюхает государство.