Не пытайся его забыть

Очнувшись, Нелли попыталась сесть — сердце пропустило удар — щиколотки и запястья связаны длинной веревкой. Неужели все еще…ночной кошмар?

Воспоминания о прошедшей ночи одно за другим словно привидения просачивались в голову. Вот ее, наконец, после трехчасовой задержки рейса, выбрасывает в будто наскоро сбитый из досок крошечный аэропорт Куала-Лумпура. Скоро она встретится с другом детства розовощеким Вадиком, с которым не виделась тринадцать лет. Еще месяц назад она и не подозревала, что он переехал так далеко от Москвы… и тем более, что еще помнит ее.

На эти две праздничные недели Нелли копила целый год. Уже запланировала добротную четверку в Турции — чтобы хоть куда-нибудь выехать из пыльного полуподвального офисного рабства… а потом ей вдруг написал Вадик.

Тринадцать лет назад восемнадцатилетняя глупая Неля оскорбила бывшего одноклассника в лучших чувствах, бросив его ради другого более интересного кандидата. Да-да, Неля тогда встречалась с двумя сразу: в дни, когда Вадик уезжал на дачу копать бабушке картошку, за Нелей заезжал на отцовской десятке долговязый пятикурсник с блестящей залаченной челкой и наглыми черными глазами. Спустя год отношений долговязый предложил жениться. Только тогда она, наконец, порвала с Вадиком, вывалив на него всю инфу сразу, чтобы все быстро отмучились.

Вадик тогда коротко ответил матом, и на этом — всё, пропал, как тогда казалось, навсегда.

С тех пор Неля не ждала от него ничего хорошего. Письмо перечитала несколько раз прежде, чем поверить: Вадик не смог забыть ее за эти годы, ждал ее развода как манны небесной и теперь хотел бы попробовать начать заново.

Нелли вновь попыталась присесть, и грубый ворс веревки тут же больно врезался в бок. Ее бросило в холодный пот — точно не сон. Неужели. Так. Вообще. Может. Быть.

Сердце бешено застучало гулкими пустыми ударами, всплыв куда-то ближе к горлу, и вызвало одновременно озноб и тошноту. Перед привыкшими к сумраку глазами поплыли высокие, как в колодце стены, покрытые грязной в мыльных разводах керамической плиткой. Над головой умывальник и свесившийся с него шматок туалетной бумаги.

Проталкиваясь сквозь усиливающуюся толчками боль в висках, проявилось ночное воспоминание. Еле дождавшись когда выкатят запоздавшие чемоданы, Нелли скорее бежит в уборную. Там, как ни странно, пусто, и она запрыгивает в первую попавшуюся пустую кабинку. Толкает приоткрытую дверь. Удушающий запах, тошнота, холодный пол.

В голове крутятся колкие бесполезные мысли: зачем? Кто? За что? Она же никому ничего…

Нелли стонет, затем кричит. Тряпка с тошнотным запахом материализуется прямо под носом - и снова темнота.

Взрыв света. Нелли щурится. Словно из давних воспоминаний всплывает знакомое лицо одноклассника-Вадика.

- Ну что, дорогая…

Голос Вадика звучит как по-настоящему, и эта мысль пробирает Нелли до мурашек.

- …я решил, что пора уже. Ты решила, что я забыл, да ты и сама уже…

У Нелли запершило в горле, она, закашлявшись, уперлась пятками в ледяной пол, чтобы вернуться в реальность.

- … Ты же сама понимаешь, насколько мерзкой сучкой оказалась тогда? Еще и тупой к тому же: я написал, что не прощу тебе — неужели не помнишь?

В глазах у Нелли запрыгали алые зайчики, отразившиеся от несуществующих стекол. Нет. Это. Не. Может. Происходить. С. Ней. Хватит.

Отрезвляющий шлепок по щеке. Вадик все еще был там. Настоящий тридцатилетний Вадик, напоминающий того розовощекого парня только отечным лицом бордового оттенка.

- Ладно… Судя по лицу ты все поняла уже. И… да — в этой дыре тебя никогда не найдут…

Одноклассник ухмыльнулся. Одной рукой он вытащил откуда-то скомканную тряпку, а другой булькнул в нее два раза пахучую жидкость. Нелли открыла рот, чтобы попытаться закричать, но горло сдавило ворсистой тугой веревкой, и она захрипела. Из глубины подсознания ей грустно улыбнулась восемнадцатилетняя девчонка и успокаивающе кивнула. Нелли-Неля послушно закрыла глаза.

Текст: Надя Тихомирова
Иллюстрация: Настя Ларина

Мать, сестра или дочь

Сегодня я работаю на похоронах.
Волосы, обычно собранные в косу, нужно распустить — не просто так нас называют «раскосмаченными». Поправляю рукава простого чёрного платья, повязываю на голову платок. Он тоже чёрный, но по краям вышит орнамент из красных и синих цветов.
Кусочек моей родины, который отказывается раствориться в большом Городе.

Я спешу на похороны не чтобы попрощаться. И даже не чтобы поесть и опрокинуть пару рюмок огненной воды — хотя некоторые знакомые до сих пор так делают. Я действительно собираюсь работать.
У нашего народа есть традиция: каждого умершего нужно оплакать на похоронах. И не просто пустить несколько скупых слезинок, а биться и кричать у могилы, чтобы там, за вечной чертой, поняли — твоя жизнь прошла не зря.
Но не всегда мы умираем в окружении друзей. Не всегда наши близкие готовы страдать у гроба: чьё-то горе остаётся тихим, а кто-то просто цепенеет, увидев покойника. Но можно обратиться к таким, как я.
К профессиональным плакальщицам.
На похороны съехалось не меньше сотни человек — попрощаться с сыном человека, очень известного в нашем сообществе. Немногие из нас способны позволить себе участок на лучшем кладбище Города, среди старинных мраморных памятников, дорогой гроб и облака белых цветов, его окружающие.
Этот мужчина с усталыми глазами — один из них.
Получив увесистый конверт с купюрами, я не смешиваюсь с толпой, а скольжу в сторону, мимо тёмного провала могилы, куда скоро опустится гроб. Бросаю взгляд на лицо покойника. Говорят, наш богач нашёл лучшего гримёра во всём Городе, чтобы сыну закрасили порез на лице. Одна из многих ран, которые тот получал в пьяной драке.
Драке, где оборвалась его жизнь.
Замечаю знакомые лица: ещё две женщины в чёрных платьях, из-под платков выбиваются распущенные волосы. Одна годится мне в матери, а вторая очень молода.
Сразу три плакальщицы будут рыдать у этого гроба. Скорбеть о юноше с фарфоровыми щеками, юноше, чьё молодое и яростное сердце пронзили насквозь.
У каждой из нас в руках белый конверт. Внутри — немалая сумма. Больше, чем я зарабатываю на фабрике за целый месяц.
Мы обмениваемся взглядами. Чёрные платки. Белые конверты.
За спиной раздаётся крик.
Суматоха разгорается моментально — характер у моего народа взрывной, можем устроить переполох даже на похоронах. Я вижу, как двое мужчин оттаскивают от гроба женщину в синем платье — никакого чёрного. Вижу, как она плюёт на землю у могилы и кто-то охает.
Конечно, я знаю, кто она. Мы все знакомы, если не лично, то через одно или два рукопожатия. Каждая здесь чья-то мать, дочь или сестра. И пусть я не могу назвать имя этой женщины — но хорошо помню её историю. Юноша, который лежит в гробу, изнасиловал её дочь.
Я помню даже несколько таких историй.
Если чему меня и научил большой город — деньги решают всё. Там, откуда я родом, его бы подкараулили в тихом месте, достали, нашли. Здесь его отец с лёгкостью откупался от полиции и нанимал охрану. Вроде тех мужчин, которые тащат даму в синем к выходу с кладбища.
Мы переглядываемся и сжимаем конверты. Гул рассеивается среди могил. Лишь покойник остаётся невозмутимым.
Наконец приходит время прощания. Отец произносит сухую речь. Сестра юноши, его друзья по университету — все находят лишь несколько слов. Мраморные ангелы прислушиваются к неловкой тишине.
Наступает наш черёд.

Я снимаю платок, холодный ветер тут же лохматит волосы. Столетиями плакальщицы запускали в них руки и дёргали с исступлением. Кричали и царапали себе лица, отдавали все силы ради людей, которым нужна помощь.
Ради тех, за кого некому больше плакать.
Я привыкла к этой работе. Слёзы сами наворачиваются на глаза. Старшая плакальщица оборачивается, смотрит на меня и — поднимает руку.
Там, где на землю упал плевок, оказывается конверт с деньгами.

Ещё один. И ещё. Три конверта — и три молчаливые плакальщицы. Отец рычит на нас, родственники удивлённо шепчутся, а покойник лежит без движения. Мы молчим. Сегодня никто не будет кричать. Не проронит ни слезинки.
Каждая из нас — чья-то мать, сестра или дочь.
И каждая — будет молчать.

Текст: Алина Кононова
Иллюстрации: Настя Ларина