Привет, это Ксюша. Ровно год назад в Культурном центре ЗИЛ в Москве шел наш фестиваль Berlin Garten — про Берлин эпохи стены, музыку и жизнь. Сегодня, в последний день квир-кинофестиваля «Бок о бок», я посмотрела «Жизнь и любовь лесбиянок ГДР».
«Бок о боку» досталось от Роспотребнадзора, полиции и еще черти знает кого — все оффлайн-показы отменились, и сейчас фестивлю очень нужна поддержка. Мы только чуть-чуть представляем, что такое давление извне, но поняли точно — с этим куда проще справиться, когда об этом говорят, пишут и открыто выражают поддержку. Так что присоединяйтесь — только так быть в России кино разному и честному.
А «Жизнь и любовь лесбиянок ГДР» — ну очень честное кино. И политическое.
Шесть женщин рассказывают в камеру истории о первом поцелуе и первой любви, о мужьях, детях и любимых женщинах, о принятии своей сексуальности, о том, как они воспитывают детей, своими руками строят дома, продолевают болезни и залечивают психологические травмы, спасают других и спасаются сами. Мне показалось (наверное от их светлых глаз в кадре), что это не исповеди, и не исследовательские интервью, а какой-то разговор немного в воздух, где наконец можно рассказать о своей жизни, и она важна — не потому что это часть истории, которую во что бы то ни стало нужно еще ухватить за хвост, чтобы не забыть и сохранить доказательства ужасного и прекрасного прошлого, а потому что это просто живые и настоящие женщины — и вот их опыт, и вот они сами. Это разговор, который случается иногда с малознакомыми людьми, когда ты еще не совсем понимаешь, какие они, но уже распознаешь волну — и вы похожи, и вам обоим нужно рассказать про свой путь.
Мотив памяти в фильме тоже разрешается — через иллюстрации и анимированные альбомы с фотографиями как свидетельствами жизни. Доказательства не всегда необходимы , но оттого и важны — возможность показать свои снимки из 70-х и 80-х, кажется, еще больше освобождает героинь, это такое ультраподтверждение их опыта, который в общем никогда не был приемлем полностью, но сейчас, на расстоянии десятков лет это документ, который с одной стороны, помогает им самим убедиться в том, что с ними было, а с другой — покзать другим — не с просьбой признания, но с гордостью и нежностью.
Интересно было наблюдать за тем, как постепенно в фильме все движется от личного к политическому, и как они буквально сталкиваются друг с другом, когда героини начинают рассказывать о том, как участвовали в демонстрациях, как их пытались завербовать (а кого-то — убить) люди из Штази, как рисовали плакаты и вместе с партнеркой шли во главе колонны на демонстрации, как создавали центры поддержки женщин и как планируют дальше противостоять правому повороту. И тут интересно, как на самом деле были устроены разговоры хронологически до монтажа — что спрашивали/рассказывали сначала, а что потом. Режиссерка Барбара Валльбраун как-то здорово с этим справилась, и это не превратилось в политическое кино типа «Возраста несогласия». Оно осталось биографичным, откровенным и человечным, хоть и с явной политической позицией.
Фильм заканчивается фразой: «Думаю, я бы снова хотела выйти ну улицу, сплотиться. Поднять плакаты и всё такое. Что-то революционное». Потому что все, конечно, повторяется.
Посмотрите фильм, он доступен сегодня до полуночи.
А еще вот тут кинокритик Ксения Реутова разговаривает с авторкой фильма Барбарой Вальбраун (чудесной!)
И сегодня в 21:00 в соцсетях «Бок о бока» пройдет церемония закрытия фестиваля — присоединяйтесь!
#бокобок2020
«Бок о боку» досталось от Роспотребнадзора, полиции и еще черти знает кого — все оффлайн-показы отменились, и сейчас фестивлю очень нужна поддержка. Мы только чуть-чуть представляем, что такое давление извне, но поняли точно — с этим куда проще справиться, когда об этом говорят, пишут и открыто выражают поддержку. Так что присоединяйтесь — только так быть в России кино разному и честному.
А «Жизнь и любовь лесбиянок ГДР» — ну очень честное кино. И политическое.
Шесть женщин рассказывают в камеру истории о первом поцелуе и первой любви, о мужьях, детях и любимых женщинах, о принятии своей сексуальности, о том, как они воспитывают детей, своими руками строят дома, продолевают болезни и залечивают психологические травмы, спасают других и спасаются сами. Мне показалось (наверное от их светлых глаз в кадре), что это не исповеди, и не исследовательские интервью, а какой-то разговор немного в воздух, где наконец можно рассказать о своей жизни, и она важна — не потому что это часть истории, которую во что бы то ни стало нужно еще ухватить за хвост, чтобы не забыть и сохранить доказательства ужасного и прекрасного прошлого, а потому что это просто живые и настоящие женщины — и вот их опыт, и вот они сами. Это разговор, который случается иногда с малознакомыми людьми, когда ты еще не совсем понимаешь, какие они, но уже распознаешь волну — и вы похожи, и вам обоим нужно рассказать про свой путь.
Мотив памяти в фильме тоже разрешается — через иллюстрации и анимированные альбомы с фотографиями как свидетельствами жизни. Доказательства не всегда необходимы , но оттого и важны — возможность показать свои снимки из 70-х и 80-х, кажется, еще больше освобождает героинь, это такое ультраподтверждение их опыта, который в общем никогда не был приемлем полностью, но сейчас, на расстоянии десятков лет это документ, который с одной стороны, помогает им самим убедиться в том, что с ними было, а с другой — покзать другим — не с просьбой признания, но с гордостью и нежностью.
Интересно было наблюдать за тем, как постепенно в фильме все движется от личного к политическому, и как они буквально сталкиваются друг с другом, когда героини начинают рассказывать о том, как участвовали в демонстрациях, как их пытались завербовать (а кого-то — убить) люди из Штази, как рисовали плакаты и вместе с партнеркой шли во главе колонны на демонстрации, как создавали центры поддержки женщин и как планируют дальше противостоять правому повороту. И тут интересно, как на самом деле были устроены разговоры хронологически до монтажа — что спрашивали/рассказывали сначала, а что потом. Режиссерка Барбара Валльбраун как-то здорово с этим справилась, и это не превратилось в политическое кино типа «Возраста несогласия». Оно осталось биографичным, откровенным и человечным, хоть и с явной политической позицией.
Фильм заканчивается фразой: «Думаю, я бы снова хотела выйти ну улицу, сплотиться. Поднять плакаты и всё такое. Что-то революционное». Потому что все, конечно, повторяется.
Посмотрите фильм, он доступен сегодня до полуночи.
А еще вот тут кинокритик Ксения Реутова разговаривает с авторкой фильма Барбарой Вальбраун (чудесной!)
И сегодня в 21:00 в соцсетях «Бок о бока» пройдет церемония закрытия фестиваля — присоединяйтесь!
#бокобок2020
Приходили сегодня в гости к Андрею Грязеву, пили чай, курили, говорили, задумались. Все записали.
Привет, это Аня! Итак, сегодня открывается «Артдокфест», с горем пополам, масочно-перчаточным режимом и 25% мы все же получили аккред, а значит я и мои коллеги будем рассказывать обо всем, что творится в «Октябре» и о фильмах, которые удастся посмотреть. Сегодня будет 2 фильма — откроет фестиваль «Горбачев. Рай» Манского, а после покажут «Стася — это я». Хочется посмотреть оба, но ничего не обещаю, предвижу долгое обсуждение и длинные речи от Манского. Но посмотрим!
Теперь вопрос к вам, дорогие, собираетесь на фест?
Теперь вопрос к вам, дорогие, собираетесь на фест?
«Как режиссёр документального кино ты хватаешь хронику того времени и пытаешься с помощью драматургии её запечатать в банку»
В этот раз мы встретились с документалистом Андреем Грязевым, известным по своему фильму «Завтра» об арт-группе «Война». В этом году на Берлинале Андрей представил свою новую работу «Котлован» — монопортрет русского человека, собранный из сотен обращений граждан к президенту, выложенных на YouTube. Мы поговорили о разделённости и общности, о том, меняет ли искусство нашу жизнь, и как говорить со зрителем.
PS: Передача содержит сцены курения!
Смотрите, слушайте, думайте и вдохновляйтесь! Мы абсолютно влюбились, надеемся, вы тоже! Обязательно приходите завтра на Артдокфест посмотреть «Котлован», места еще есть!
В этот раз мы встретились с документалистом Андреем Грязевым, известным по своему фильму «Завтра» об арт-группе «Война». В этом году на Берлинале Андрей представил свою новую работу «Котлован» — монопортрет русского человека, собранный из сотен обращений граждан к президенту, выложенных на YouTube. Мы поговорили о разделённости и общности, о том, меняет ли искусство нашу жизнь, и как говорить со зрителем.
PS: Передача содержит сцены курения!
Смотрите, слушайте, думайте и вдохновляйтесь! Мы абсолютно влюбились, надеемся, вы тоже! Обязательно приходите завтра на Артдокфест посмотреть «Котлован», места еще есть!
YouTube
OPIA x Андрей Грязев: о «Котловане», искусстве и «Войне»
«Как режиссёр документального кино ты хватаешь хронику того времени и пытаешься с помощью драматургии её запечатать в банку»
В этот раз мы встретились с документалистом Андреем Грязевым, известным по своему фильму «Завтра» об арт-группе «Война». В этом году…
В этот раз мы встретились с документалистом Андреем Грязевым, известным по своему фильму «Завтра» об арт-группе «Война». В этом году…
Привет, это Катя
В конце февраля, когда маски ещё не были обязательным аксессуаром любого светского и не очень мероприятия, а рассадка была стандартной — прошёл Берлинале, последний крупный кинофестиваль, свободный от этих надоевших штампов 2020 года.
Вспоминать, что такое было в этом году, странно и грустно, но есть повод. случайно или нет, но так получилось, что в один из дней фестиваля прошли показы сразу нескольких документальных фильмов из России — «Гунды» и «Котлована». А завтра случится внеплановый день сурка, но уже в московском сеттинге кинотеатра «Октябрь».
На «Гунду» (ожидаемо) билетов уже не достать, но у фильма есть российский прокатчик, так что будет лишний повод поддержать классного независимого дистрибьютера «Иное Кино».
(апдейт) все же не случится проката.
А вот на «Котлован» ещё можно попасть. Не в порядке рекламы, а дружеского совета — это лучший док (а возможно и не только док) фильм, что я видела в 2020. Ещё в феврале писала сюда о том, что на это кино стоит бежать-лететь-скакать, если будет показ в вашем городе. Так что френдли ремайндр, ребята.
В конце февраля, когда маски ещё не были обязательным аксессуаром любого светского и не очень мероприятия, а рассадка была стандартной — прошёл Берлинале, последний крупный кинофестиваль, свободный от этих надоевших штампов 2020 года.
Вспоминать, что такое было в этом году, странно и грустно, но есть повод. случайно или нет, но так получилось, что в один из дней фестиваля прошли показы сразу нескольких документальных фильмов из России — «Гунды» и «Котлована». А завтра случится внеплановый день сурка, но уже в московском сеттинге кинотеатра «Октябрь».
На «Гунду» (ожидаемо) билетов уже не достать, но у фильма есть российский прокатчик, так что будет лишний повод поддержать классного независимого дистрибьютера «Иное Кино».
(апдейт) все же не случится проката.
А вот на «Котлован» ещё можно попасть. Не в порядке рекламы, а дружеского совета — это лучший док (а возможно и не только док) фильм, что я видела в 2020. Ещё в феврале писала сюда о том, что на это кино стоит бежать-лететь-скакать, если будет показ в вашем городе. Так что френдли ремайндр, ребята.
Всем привет, это Аня! За последние пару-тройку дней посмотрела 5 фильмов и наконец, кажется, разгребла все впечатления и готова про все рассказать.
В четверг начался «Артдокфест», фильм открытия, если кто забыл, — «Горбачев. Рай» Манского.
На правительственной даче, а потом в стенах Горбачев-фонда Манский наблюдает за своим героем и мучает его вопросами. Как жить? Кого любить? Кто же развалил Союз? и другие, не менее важные, на которые Горбачев отвечает порой прямо и честно, порой уклончиво и с хитрецой и как бы вообще не на тот вопрос, который был задан. И наблюдать за этим, особенно, когда режиссер начинает явно провоцировать, а в глазах героя появляется огонек «ну давай, давай, я то не расколюсь» — очень интересно. Я бы сказала, что Манский — первый герой этого фильма. Его Горбачев интересует как политик, как непризнанный герой и спаситель.
Второй герой — это трио, Чулпан Хаматова, Евгений Миронов и латвийский режиссер Алвис Херманис. Они приходят поговорить о спектакле, который они задумали сделать. Они хотят знать о том, какие песни пела ему мама, из-за чего у него бывали ссоры с женой. Их Горбачев интересует как человек, как мужчина.
Есть и сам Горбачев — старый и уставший. Который искренне говорит о том, что смысла жизни у него после смерти Раисы нет. С детьми и внуками он видится редко, а его мысли и мнение на общественно-политические темы уже никому не интересны.
И есть зритель, конечно. Господи, как хорошо, что показ состоялся. Как хорошо, что на нем были люди. Нет ничего важнее опыта коллективного просмотра, правда. Ну и вот, для кого-то он все же герой, для кого-то — тот самый, кто развалил СССР, кто-то жалеет его и сочувствует его одиночеству. Я, например, честно скажу, до того, как узнала про фильм, даже не была уверена, жив он вообще до сих пор или нет. А сам фильм при этом вообще не для российского зрителя снят, и появляется дискомфорт при виде всплывающих плашек, объясняющих, кто такой Ленин.
Разные группы людей, разные поколения, можно сказать. Каждый от Горбачева хочет чего-то своего, каждого он интересует в разном свете — присутствие этого набора взглядов, чувств и целей в итоге и делает из этого интервью кино.
В начале, когда Манский представлял фильм, он сказал, что надо быть готовым к тому, что тут ничего не сверкает и не сияет и никакой красоты вы тут типа не увидите. И я хочу сказать, что он, конечно, слукавил. С художественной точки зрения — это отвал. Как сняты все эти интерьеры, как снят он сам, какая тут работа со светом и с визуальными метафорами. Это создает прекрасную картину, и Горбачев тут для меня — такой Чеховский персонаж. Смакует холодец, водочку и «птичье молоко», треплет котика по холке, чаевничает со всеми гостями, еле-еле встает и ходит и нежно вспоминает о давно ушедшей любимой женщине.
В четверг начался «Артдокфест», фильм открытия, если кто забыл, — «Горбачев. Рай» Манского.
На правительственной даче, а потом в стенах Горбачев-фонда Манский наблюдает за своим героем и мучает его вопросами. Как жить? Кого любить? Кто же развалил Союз? и другие, не менее важные, на которые Горбачев отвечает порой прямо и честно, порой уклончиво и с хитрецой и как бы вообще не на тот вопрос, который был задан. И наблюдать за этим, особенно, когда режиссер начинает явно провоцировать, а в глазах героя появляется огонек «ну давай, давай, я то не расколюсь» — очень интересно. Я бы сказала, что Манский — первый герой этого фильма. Его Горбачев интересует как политик, как непризнанный герой и спаситель.
Второй герой — это трио, Чулпан Хаматова, Евгений Миронов и латвийский режиссер Алвис Херманис. Они приходят поговорить о спектакле, который они задумали сделать. Они хотят знать о том, какие песни пела ему мама, из-за чего у него бывали ссоры с женой. Их Горбачев интересует как человек, как мужчина.
Есть и сам Горбачев — старый и уставший. Который искренне говорит о том, что смысла жизни у него после смерти Раисы нет. С детьми и внуками он видится редко, а его мысли и мнение на общественно-политические темы уже никому не интересны.
И есть зритель, конечно. Господи, как хорошо, что показ состоялся. Как хорошо, что на нем были люди. Нет ничего важнее опыта коллективного просмотра, правда. Ну и вот, для кого-то он все же герой, для кого-то — тот самый, кто развалил СССР, кто-то жалеет его и сочувствует его одиночеству. Я, например, честно скажу, до того, как узнала про фильм, даже не была уверена, жив он вообще до сих пор или нет. А сам фильм при этом вообще не для российского зрителя снят, и появляется дискомфорт при виде всплывающих плашек, объясняющих, кто такой Ленин.
Разные группы людей, разные поколения, можно сказать. Каждый от Горбачева хочет чего-то своего, каждого он интересует в разном свете — присутствие этого набора взглядов, чувств и целей в итоге и делает из этого интервью кино.
В начале, когда Манский представлял фильм, он сказал, что надо быть готовым к тому, что тут ничего не сверкает и не сияет и никакой красоты вы тут типа не увидите. И я хочу сказать, что он, конечно, слукавил. С художественной точки зрения — это отвал. Как сняты все эти интерьеры, как снят он сам, какая тут работа со светом и с визуальными метафорами. Это создает прекрасную картину, и Горбачев тут для меня — такой Чеховский персонаж. Смакует холодец, водочку и «птичье молоко», треплет котика по холке, чаевничает со всеми гостями, еле-еле встает и ходит и нежно вспоминает о давно ушедшей любимой женщине.
Кстати, напоминаю, что будет повторный показ 11 декабря, сходите! Неизвестно, когда будет шанс посмотреть его где-то еще
Привет. На связи Лера. Сегодня воскресенье, и я проснулась в 8 утра, чтобы к 11 приехать в «Октябрь» на показ фильма «Джой» Дарьи Слюсаренко. Наверное, если бы не ступор на этапе финального монтажа моей работы для школы «Рудник», я бы осталась дома. Но вдохновение было необходимо, а Оля Привольнова, куратор школы, вечером прошлого дня рекомендовала фильм к просмотру. К тому же тем же вечером в рамках «Рудника» прошла встреча с Мариной Разбежкиной, которая ну очень вдохновила на то чтобы запечатлевать, что называется, реальную жизнь. И обязательно с помощью камеры (конечно, ручной). Задача эта, как я убедилась на своем опыте, не из легких, и посмотреть, как с ней справляются другие (а Дарья Слюсаренко как раз выпускница школы Разбежкиной), мне не терпелось.
В зал я зашла с опозданием. На сцене уже стоял Виталий Манский и представлял картину. Быстро стало понятно, что говорит он не о «Джое». Не успев зайти на сайт «Артдокфеста», чтобы перепроверить время сеанса, я услышала слова Манского о том, что после двух фильмов зрителей ждет Q&A с двумя режиссерами, и успокоилась. Два так два. Круто!
Первым показывали «Кит из Лорино» Мачея Куске. Картина открывается захватывающими дух кадрами волн, бьющих о скалы. И вся она снята, правда, потрясающе, потому что по-другому рассказать об охоте на китов на Чукотке сложно. Но «Кит из Лорино» состоит не только из безупречных пейзажей. Куске говорит и о людях. Они берут продукты в долг в местном магазине, мечтают заштукатурить дыры в своем доме, устраивают дискотеки перед бюстом Ленина. Такие микроистории о жителях Лорино, пронизывающие весь фильм, а еще сцены с норковой фермой и, разумеется, убийством кита, не дают зрителю просто наслаждаться суровой чукотской природой и призывают задуматься о человеке, живущем рядом с ней.
Фильм Дарьи Слюсаренко начался сразу после финальных титров «Кита из Лорино». Удивительно, что совершенно другой по атмосфере, техническим приемам, ритму и цветам «Джой» втянул в себя с первых минут. Героям картины, артистам цирка-шапито, снятых по-разбежкински близко, я начала сопереживать чуть ли не с первого их появления в кадре, забыв и о Чукотке, и о глазах убитого кита, показанных на весь экран «Октября» несколько минут назад. В фильме Слюсаренко вообще много удивительного — сами типажи найденных ею героев, интимность запечатленных взаимодействий, внезапно проявившаяся драматическая структура как по учебнику. Шатер у цирковых не всегда получается натянуть с первого раза, рысь сбегает и ее приходится искать на чьих-то огородах, микрофоны не включаются. Но межличностных проблем у героев фильма еще больше и они куда сложнее. На них и концентрируется Дарья Слюсаренко, наблюдая за главными героями в самые кризисные моменты. Поэтому получить удовольствие от визуальных аспектов кино в случае «Джоя» вряд ли получится — зрительский фокус направлен совсем на другое. Фильм увлекает в непосредственную реальность героев, а потому часто они вызывают недоумение или раздражают, как и люди, встречающиеся нам в реальной жизни. Но чем дольше ты наблюдаешь, тем лучше понимаешь и проникаешься ими. И это создает совершенно уникальный опыт.
В зал я зашла с опозданием. На сцене уже стоял Виталий Манский и представлял картину. Быстро стало понятно, что говорит он не о «Джое». Не успев зайти на сайт «Артдокфеста», чтобы перепроверить время сеанса, я услышала слова Манского о том, что после двух фильмов зрителей ждет Q&A с двумя режиссерами, и успокоилась. Два так два. Круто!
Первым показывали «Кит из Лорино» Мачея Куске. Картина открывается захватывающими дух кадрами волн, бьющих о скалы. И вся она снята, правда, потрясающе, потому что по-другому рассказать об охоте на китов на Чукотке сложно. Но «Кит из Лорино» состоит не только из безупречных пейзажей. Куске говорит и о людях. Они берут продукты в долг в местном магазине, мечтают заштукатурить дыры в своем доме, устраивают дискотеки перед бюстом Ленина. Такие микроистории о жителях Лорино, пронизывающие весь фильм, а еще сцены с норковой фермой и, разумеется, убийством кита, не дают зрителю просто наслаждаться суровой чукотской природой и призывают задуматься о человеке, живущем рядом с ней.
Фильм Дарьи Слюсаренко начался сразу после финальных титров «Кита из Лорино». Удивительно, что совершенно другой по атмосфере, техническим приемам, ритму и цветам «Джой» втянул в себя с первых минут. Героям картины, артистам цирка-шапито, снятых по-разбежкински близко, я начала сопереживать чуть ли не с первого их появления в кадре, забыв и о Чукотке, и о глазах убитого кита, показанных на весь экран «Октября» несколько минут назад. В фильме Слюсаренко вообще много удивительного — сами типажи найденных ею героев, интимность запечатленных взаимодействий, внезапно проявившаяся драматическая структура как по учебнику. Шатер у цирковых не всегда получается натянуть с первого раза, рысь сбегает и ее приходится искать на чьих-то огородах, микрофоны не включаются. Но межличностных проблем у героев фильма еще больше и они куда сложнее. На них и концентрируется Дарья Слюсаренко, наблюдая за главными героями в самые кризисные моменты. Поэтому получить удовольствие от визуальных аспектов кино в случае «Джоя» вряд ли получится — зрительский фокус направлен совсем на другое. Фильм увлекает в непосредственную реальность героев, а потому часто они вызывают недоумение или раздражают, как и люди, встречающиеся нам в реальной жизни. Но чем дольше ты наблюдаешь, тем лучше понимаешь и проникаешься ими. И это создает совершенно уникальный опыт.
Снова едва закончившиеся титры чем-то сменяются. На экране огромный Мачей Куске на фоне своего книжного шкафа. На сцене — Виталий Манский размером с его нос. «Вы на таком большом экране, это только подчеркивает, что вы большой кинематографист». Мачей Куске рассказывает о своей завороженности неизведанной и таинственной Россией и давней мечте снять фильм в разрешении 4К. Потом о модели камеры своего оператора весом в 12 килограмм и о том, как снималась сцена школьного урока. В ней молодой учитель рассказывает детям про то, что такое гуманизм, а на стене класса висят портреты Сталина, Ельцина, Путина и других. Оказывается, оператор Куске не знал русского языка, и сцена необходимой глубины получилась почти случайно, после того как режиссер поставил ему задачу сконцентрироваться на портретах. Вместе с магией окончательно теряется мое внимание. Я думаю о том, почему оба фильма говорят по сути об одном — о людях в странных жизненных условиях, о которых я не смогу узнать больше ниоткуда, кроме как из кино, но разбираться больше хочется в быте цирковых артистов, а не чукотских китобоев. Почему такой, на первый взгляд, технически незатейливый «Джой» так выигрывает по силе эмоционального отклика во мне. Вариант с тем, что впечатления от «Джоя» более недавние, отметается с первыми вопросами из зала. Молодой человек, случайно попавший на фильм, благодарит Куске за картину и говорит, что впервые за долгое время плакал в кино. Примерно в той же восторженной риторике звучат еще несколько вопросов, или, скорее, отзывов. Люди говорят довольно искренне, в то время как я с трудом вспоминаю, о чем был фильм, — впечатления полностью перекрыты «Джоем».
Уже по дороге домой я думаю о том, что, вполне возможно, в мыслях этих зрителей, задававших вопросы Куске, «Джой» — просто неумело сделанное кино или кино, которому не хватило бюджета. А может быть, это моя оптика слишком сильно деформирована Разбежкиной и ее учениками. Я не знаю, почему на «Артдокфесте» решили показать именно эти две картины друг за другом, но думать об этом уже времени нет. Будь это взаимосвязь, которую увидели кураторы программы, но не увидела я, технические причины или просто случайность, опыт от просмотра обеих картин точно получился богаче и интереснее.
Уже по дороге домой я думаю о том, что, вполне возможно, в мыслях этих зрителей, задававших вопросы Куске, «Джой» — просто неумело сделанное кино или кино, которому не хватило бюджета. А может быть, это моя оптика слишком сильно деформирована Разбежкиной и ее учениками. Я не знаю, почему на «Артдокфесте» решили показать именно эти две картины друг за другом, но думать об этом уже времени нет. Будь это взаимосвязь, которую увидели кураторы программы, но не увидела я, технические причины или просто случайность, опыт от просмотра обеих картин точно получился богаче и интереснее.
Привет, на связи снова Аня. В субботу утром смотрела два фильма, которые смотрелись вместе чуть лучше, чем те, о которых писала Лера — два дебюта «Мальчик» и «Чермет».
«Мальчик» — черно-белое кино, снятое автором в доме своего отца. Как он потом рассказал на q&a, они виделись довольно редко и неполноценно, и он начал снимать фильм просто документируя их встречи в родном городе. Потом в кадре как-то появился мальчик Степа — открытый и непосредственный, он в итоге и стал героем фильма. Когда я шла на показ, если честно, я не ожидала чего-то выдающегося. Черно-белый фильм про ребенка, который живет с алкашами где-то в глубинке… Казалось, что это может быть очень грубо, понимаете о чем я? Но нет, это очень тонкое кино, в котором глаза автора буквально становятся камерой, и у тебя уже нет шанса не почувствовать то, что чувствует он. Я восхищаюсь всеми, кто берется снимать своих родных — убеждена, что это вообще не так просто, как может показаться, и для этого нужна большая смелость. Кстати, режиссер, Виталий Акимов, как оказалось, еще и талантливый фотограф, зацените.
Тут должен был быть хотя бы пятиминутный перекур, но нет, сразу следующий фильм.
«Чермет». Главный герой — удивительный мужик, балансирующий на грани тотального пиздеца, отброса общества и человека с душой поэта, который даже в своем беспросветном положении, сохраняет внутри себя какую-то красоту. Он гоняет на фургоне, собирает металлолом, подпевает Земфире и Монеточке (интересно, правда ли он их слушает, или тут какой-то мем), говорит в стихах с корешами и «заей», призывает не пить водку, поносит и беспощадно лупит своего работника Виталю, высказывается о Ленине, Сталине и достижениях социализма, рассказывает про отца, мечтает покорить Москву, плачет. В общем, он настоящая находка. Слышала, что его еще снимала Наталья Ефимкина для фильма «Гаражане», который сейчас не показали, но в апреле, надеюсь получится пересмотреть оба. А еще режиссер «Чермета» Николай Викторов обещал этого Илью весной привезти в Москву и притащить на показ. Аминь.
Задумалась я после этих фильмов вот о чем. Уже не раз слышала от разных документалистов, что док в привычном нам виде умирает, все играют на камеру, снимать честно уже не получается. Мысли по этому поводу две: снимать детей — отличный выход, потому что они маленькие и честные, а даже если и играют, они в этой игре абсолютно искренние и органичные. А этот Илья вообще все, кажется, делает на камеру, но это никак не мешает понять, что он за человек, скорее наоборот.
Иногда в субботу утром стоит сходить в кино.
«Мальчик» — черно-белое кино, снятое автором в доме своего отца. Как он потом рассказал на q&a, они виделись довольно редко и неполноценно, и он начал снимать фильм просто документируя их встречи в родном городе. Потом в кадре как-то появился мальчик Степа — открытый и непосредственный, он в итоге и стал героем фильма. Когда я шла на показ, если честно, я не ожидала чего-то выдающегося. Черно-белый фильм про ребенка, который живет с алкашами где-то в глубинке… Казалось, что это может быть очень грубо, понимаете о чем я? Но нет, это очень тонкое кино, в котором глаза автора буквально становятся камерой, и у тебя уже нет шанса не почувствовать то, что чувствует он. Я восхищаюсь всеми, кто берется снимать своих родных — убеждена, что это вообще не так просто, как может показаться, и для этого нужна большая смелость. Кстати, режиссер, Виталий Акимов, как оказалось, еще и талантливый фотограф, зацените.
Тут должен был быть хотя бы пятиминутный перекур, но нет, сразу следующий фильм.
«Чермет». Главный герой — удивительный мужик, балансирующий на грани тотального пиздеца, отброса общества и человека с душой поэта, который даже в своем беспросветном положении, сохраняет внутри себя какую-то красоту. Он гоняет на фургоне, собирает металлолом, подпевает Земфире и Монеточке (интересно, правда ли он их слушает, или тут какой-то мем), говорит в стихах с корешами и «заей», призывает не пить водку, поносит и беспощадно лупит своего работника Виталю, высказывается о Ленине, Сталине и достижениях социализма, рассказывает про отца, мечтает покорить Москву, плачет. В общем, он настоящая находка. Слышала, что его еще снимала Наталья Ефимкина для фильма «Гаражане», который сейчас не показали, но в апреле, надеюсь получится пересмотреть оба. А еще режиссер «Чермета» Николай Викторов обещал этого Илью весной привезти в Москву и притащить на показ. Аминь.
Задумалась я после этих фильмов вот о чем. Уже не раз слышала от разных документалистов, что док в привычном нам виде умирает, все играют на камеру, снимать честно уже не получается. Мысли по этому поводу две: снимать детей — отличный выход, потому что они маленькие и честные, а даже если и играют, они в этой игре абсолютно искренние и органичные. А этот Илья вообще все, кажется, делает на камеру, но это никак не мешает понять, что он за человек, скорее наоборот.
Иногда в субботу утром стоит сходить в кино.
👍1
Привет! На связи Даша. На этой неделе завершилась зимняя часть Артдокфеста, последним фильмом показывали «Прыжок» литовского режиссера Гедре Жицките. Главный герой — литовский моряк-радист Симас Кудирка, который в ноябре 1970-го года, во время переговоров американских и советских рыболовов, перепрыгнул на американское судно в попытке сбежать от советского режима. На несколько часов американские моряки спрятали Кудирку и вели переговоры с землёй, чтобы оставить перебежчика и дать ему убежище, но спустя несколько часов отказов были вынуждены сдать его обратно советским морякам. Симас выбежал на палубу и вцепился в палубную лестницу, его от неё отодрали, избили, дотащили до шлюпки, увезли обратно на советское судно. Американские моряки наблюдали происходящее со слезами на глазах. Шлюпка отдалялась от корабля. Симаса продолжали избивать.
Несмотря на то, что эта история звучит предсказуемо конечной — её рассказывает сам Симас Кудирка: постаревший, но очень активный, несмотря на свои 90 лет. Вот он даёт интервью, сидя в неопределенной каюте, а вот уже выходит на палубу и становится понятно, что он на том самом судне: хватается за лестницу, показывая, как пытался на ней удержаться, потом как его волокли, потом, уже в другом месте, разглядывает дверь тюремной камеры, в которой, осуждённым за госизмену, сидел 4 года… Ощущения, если честно, неоднозначные. Напоминает экскурсии в Освенцим: эпизод, в котором Кудирка подробно, будто в реальном времени, воспроизводит момент прыжка сначала мощно впечатляет, а потом сменяется недоумением — сейчас мы тут спокойно погуляем-повспоминаем, но попробуйте осознать, что всего каких-то 50 лет назад, прям вот здесь Кудирку душили корабельным канатом. По форме фильм абсолютно игровой, да только человек-то в кадре реальный.
С первых минут становится понятно, что это та самая, в нейтральном смысле, глянцевая документалистика: фильм полон долгих планов старых фотографий, сопровождающихся шумом Атлантики, врывающихся в повествование и перебивающих друг друга эпизодов новостей американского тв и крупных планов глубоко печальных глаз интервьюируемых. История вызвала такое сильное возмущение у американского общества, что все быстро разрослось в абсурд: по стране проходят протесты, люди носят символичные гробы с надписью «human rights», на конференциях президенту Никсону задают вопросы о судьбе литовского моряка (он говорит, что такого никогда не случалось раньше, и никогда больше не повториться в Америке), а временно безработные молодые мамы открывают собственное расследование, в ходе которого выясняют, что мать Симаса была рождена в Америке, добиваются его освобождения, перевозят его с семьёй в свою страну, встречают как героя и начинают снимать про него игровые и документальные фильмы. Все счастливы и спокойны, справедливость восторжествовала.
Среди всего этого слёзы интервьюируемых американских моряков вызывают какие-то странные ощущения. К середине фильма начинаешь понимать, почему: создаётся ощущение, будто для них это какая-то уникальная история. В начале фильма Кудирка рассказывает о триггере, сподвигнувшем его прыгнуть: о гулагах, о политрежиме, о железном занавесе. На контрасте с этим стоят увольнения всего командования того корабля и гнев народа о том, что Америка не смогла защитить одного литовского моряка. В какой-то момент начинают закрадываться странные сомнения: из-за всего карнавального абсурда перестаешь понимать, что транслирует сама Гедре Жицките. Но, в итоге, за 10 минут до финала Кудирка разбивает сформировавшиеся ценности последнего часа фильма, грустно заключая: «У меня ничего не получилось. Я на родине был никем, я в Америке остался никем. Все мои действия были зря. Они вытащили меня, но там, в лагерях, остались миллионы человек, о которых никто из них не знает и не задумывается».
Несмотря на то, что эта история звучит предсказуемо конечной — её рассказывает сам Симас Кудирка: постаревший, но очень активный, несмотря на свои 90 лет. Вот он даёт интервью, сидя в неопределенной каюте, а вот уже выходит на палубу и становится понятно, что он на том самом судне: хватается за лестницу, показывая, как пытался на ней удержаться, потом как его волокли, потом, уже в другом месте, разглядывает дверь тюремной камеры, в которой, осуждённым за госизмену, сидел 4 года… Ощущения, если честно, неоднозначные. Напоминает экскурсии в Освенцим: эпизод, в котором Кудирка подробно, будто в реальном времени, воспроизводит момент прыжка сначала мощно впечатляет, а потом сменяется недоумением — сейчас мы тут спокойно погуляем-повспоминаем, но попробуйте осознать, что всего каких-то 50 лет назад, прям вот здесь Кудирку душили корабельным канатом. По форме фильм абсолютно игровой, да только человек-то в кадре реальный.
С первых минут становится понятно, что это та самая, в нейтральном смысле, глянцевая документалистика: фильм полон долгих планов старых фотографий, сопровождающихся шумом Атлантики, врывающихся в повествование и перебивающих друг друга эпизодов новостей американского тв и крупных планов глубоко печальных глаз интервьюируемых. История вызвала такое сильное возмущение у американского общества, что все быстро разрослось в абсурд: по стране проходят протесты, люди носят символичные гробы с надписью «human rights», на конференциях президенту Никсону задают вопросы о судьбе литовского моряка (он говорит, что такого никогда не случалось раньше, и никогда больше не повториться в Америке), а временно безработные молодые мамы открывают собственное расследование, в ходе которого выясняют, что мать Симаса была рождена в Америке, добиваются его освобождения, перевозят его с семьёй в свою страну, встречают как героя и начинают снимать про него игровые и документальные фильмы. Все счастливы и спокойны, справедливость восторжествовала.
Среди всего этого слёзы интервьюируемых американских моряков вызывают какие-то странные ощущения. К середине фильма начинаешь понимать, почему: создаётся ощущение, будто для них это какая-то уникальная история. В начале фильма Кудирка рассказывает о триггере, сподвигнувшем его прыгнуть: о гулагах, о политрежиме, о железном занавесе. На контрасте с этим стоят увольнения всего командования того корабля и гнев народа о том, что Америка не смогла защитить одного литовского моряка. В какой-то момент начинают закрадываться странные сомнения: из-за всего карнавального абсурда перестаешь понимать, что транслирует сама Гедре Жицките. Но, в итоге, за 10 минут до финала Кудирка разбивает сформировавшиеся ценности последнего часа фильма, грустно заключая: «У меня ничего не получилось. Я на родине был никем, я в Америке остался никем. Все мои действия были зря. Они вытащили меня, но там, в лагерях, остались миллионы человек, о которых никто из них не знает и не задумывается».