Тиктоковчанам очень понравился мой новый карандаш, поэтому кидаю артикул на него сюда

Я и мои рисунки

Любовь — не то, что остывает.
Любовь — то, что забирает.

В случае Минхо она украла ритм его сердца.
Тихо.
Благосклонно.
Медленно.

Под немым светом далёких созвездий он прижимается щекой к холодной груди своего творения и надеется — нелепо, отчаянно — услышать песню чужого сердца. Хотя бы отголосок. Хотя бы ошибку слуха.
Но в каменной клетке — тишина.
Такая густая, что она режет изнутри.

Грудь не вздымается от тёплого, согревающего дыхания.
Слух не ласкает любимый звонкий смех.
Лишь эхо памяти, резвясь, нашёптывает ему воспоминания —
и они отсекают горло нестерпимой, острой болью.

Ледяной мрамор насмешливо легко принял облик его Джисона.
Изгибы тела.
Изящная шея.
Любимые губы.
Взгляд.

Взгляд, который больше никогда не станет живым.
Родным.

Минхо знает: созданное им никогда не приведёт его к настоящему Джисону. Не вдохнёт тепло, не ответит на прикосновение, не назовёт по имени.
И всё же он продолжал. Потому что остановиться — значило признать окончательную пустоту.

Он создал его сам.
Каждый удар по холодному камню был точным ударом по собственному горящему сердцу.
Сердцу, которое он любил.
Которое его согревало.
Которое было его всем.

Он выковал свою смерть — чтобы посмотреть ей в глаза напоследок.
И лечь рядом с ней.

Снег мягко укрывает тело, будто благословляя. Пальцы уже не чувствуют холода. Дыхание редеет, становится сладким и глубоким. В последней стадии мороз лжёт — кажется, что мир наконец согрелся.

Ему кажется, что тело рядом стало горячим.

Минхо прижимается крепче.
Ещё ближе.
Как тогда.

В 1:43 Минхо будет найден мёртвым — обнявшим мраморное надгробие собственной любви.

Он умрёт, глядя в пустые глаза.

Тепло ушло.
Любовь — забрала.