По случаю первого снега в Донецке – подборка зимних снимков разных лет.
Места: Донецк, Макеевка, Таганрог
Места: Донецк, Макеевка, Таганрог
Раздавалось громкое сопение. После ледяного ветра тепло храма разморило мужика. Он попросту спал, сидя на скамейке, уронив голову на грудь. Верхней одеждой ему служила подстреленная куртка. Из-под которой выбивались края нескольких кофт.
Очнувшись от сна, мужик направился в свечную. Там он немного потоптался, потом громко заговорил. Отёкшее лицо ничего не выражало, шевелился только рот: «Можно мне воды?». После заработал кулер, заскрипел пластиковый стакан, ломающийся под обветренными пальцами.
Мужик смочил горло и переваливаясь, покинул храм. Ветер гнал по городу первый снег. Это было на Андреев день.
Очнувшись от сна, мужик направился в свечную. Там он немного потоптался, потом громко заговорил. Отёкшее лицо ничего не выражало, шевелился только рот: «Можно мне воды?». После заработал кулер, заскрипел пластиковый стакан, ломающийся под обветренными пальцами.
Мужик смочил горло и переваливаясь, покинул храм. Ветер гнал по городу первый снег. Это было на Андреев день.
И без того было холодно: норд драл за рёбра. Напиток холодил внутренности, и я уже не различал, от чего мёрз больше. При этом продолжал пить жадными долгими глотками. Мой друг связался с таким же ледяным пивом и тем же нордом, но попивал влагу деликатно, смакуя глоток за глотком. Это происходило в последний день осени.
В те же самые часы, только месяц спустя, я вышел из дому, где живёт друг. Его мама передала с собой банку засоленных вешенок. Я нёс их в оттопыренном кармане куртки. Заглянул в мясную лавку, но сало уже раскупили к тому времени. Подоспел автобус, и я в три шага доскакал до него от магазина. Это происходило в последний день года.
В те же самые часы, только месяц спустя, я вышел из дому, где живёт друг. Его мама передала с собой банку засоленных вешенок. Я нёс их в оттопыренном кармане куртки. Заглянул в мясную лавку, но сало уже раскупили к тому времени. Подоспел автобус, и я в три шага доскакал до него от магазина. Это происходило в последний день года.
Мороз схватил воду, лёд занесло снегом. Я шагал по нему, и волновали меня заросли тростника. Вернее, кто в них орудовал: синицы, обыкновенные лазоревки. Бросив рюкзак под стебли, на запорошенный лёд, я взгромоздился сверху. С этого места, казалось, будет легче запечатлеть пичужек: при мне была камера. Посидев пару минут, поджавши ноги, я стал аккуратно укладываться на спину, вытягиваясь и приминая отсохшие растения. Тёмно-серые ботинки и чёрные лыжные штаны, пускай и выглядывали из-за тростника, но походили на бревно. Так я прикинул, пытаясь увидеть себя птичьими глазами. Лазоревок не было. Я сам себе объявил перерыв и закинул руку за голову. Камера покоилась на груди.
По небу сновали грачи и серые вороны. Нарастающий шелест – стая дроздов-рябинников описала полукруг и полетела занимать новые деревья. Тихо шёл снег: резная снежинка приземлилась на черный корпус фотоаппарата. Я лежал, подмяв головой тростник, и прислушивался к каждому звуку. Сбивая пепел с сигареты, увидел, что фильтр испачкан в крови: от мороза лопнула губа.
Синие синицы, как их ещё называют, не появились. Подобрав рюкзак, почистившись, я пошёл искать счастья снять птиц с наскока.
По небу сновали грачи и серые вороны. Нарастающий шелест – стая дроздов-рябинников описала полукруг и полетела занимать новые деревья. Тихо шёл снег: резная снежинка приземлилась на черный корпус фотоаппарата. Я лежал, подмяв головой тростник, и прислушивался к каждому звуку. Сбивая пепел с сигареты, увидел, что фильтр испачкан в крови: от мороза лопнула губа.
Синие синицы, как их ещё называют, не появились. Подобрав рюкзак, почистившись, я пошёл искать счастья снять птиц с наскока.