Нахлынули воспоминания о воинах, погибших в Афганистане. В Инзенском районе я побывал на могилке у каждого, погибшего "за речкой". Судя по всему, уроженец Инзенского района Николай Дугаев - первый "груз -200" не только в Инзенском районе, но и в Ульяновской области. По крайней мере, после прочтения областной книги - Памяти.

Село Коноплянка Инзенского района.😍

36-ая годовщина со дня вывода советских войск из Афганистана.

15 февраля 1989 года последние части Советских войск покинули  Афганистан. Так закончилась 10-летняя война...

​​Мне никогда не забыть, как однажды по вызову наша бригада приехала к пожилому священнику, которого свалил инфаркт. Он лежал на кровати в тёмно-синем подряснике с небольшим крестом в руках. Объективные данные говорили о кардиогенном шоке. Давление крайне низкое. Больной был бледен, с холодным липким потом, сильнейшими болями.

При этом внешне не просто спокоен, а АБСОЛЮТНО спокоен и невозмутим.

И в этом спокойствии не было никакой натяжки, никакой фальши. Мало того. Меня поразил первый же заданный им вопрос. Он спросил: «Много вызовов? Вы, наверное, ещё и не обедали?» И обращаясь к своей жене, продолжил: «Маша, собери им что-нибудь покушать». Далее пока мы снимали кардиограмму, вводили наркотики, ставили капельницу, вызывали «на себя» специализированную реанимационную бригаду, он интересовался, где мы живём, долго ли добираемся до работы. Спросил слабым голосом, сколько у нас с фельдшером детей и сколько им лет.

Он беспокоился о нас, интересовался нами, не выказывая и капли страха, пока мы проводили свои манипуляции, пытаясь облегчить его страдания. Он видел наши озабоченные лица, плачущую жену, слышал, как при вызове специализированной бригады звучало слово «инфаркт». Он понимал, что с ним происходит. Я был потрясён таким самообладанием.

Через пять минут его не стало.

Странное, не покидающее до настоящего времени чувство вызвала во мне эта смерть. Потому что чаще всего всё бывает вовсе не так. Страх парализует волю больных. Они думают только о себе и своём состоянии, прислушиваются к изменениям в организме, до последнего вздоха цепляются за малейшую возможность жить. Всё что угодно, но лишь бы жить.

В квартирах, где нет места иконам и крестам, но зато есть плазменная панель во всю стену, где в передней просят надеть целлофановые бахилы, несмотря на тяжёлое состояние больного, вообще, бывает, разыгрываются «истерики последней минуты». Со стонами, метанием по постели, хватанием за руки, заглядыванием в глаза, беспрестанным переспрашиванием о своём положении и его прогнозе с целью поймать во взгляде врача, его голосе, словах хоть какую-то призрачную надежду на чудо исцеления.

Такие больные перед впадением в бессознательное, предагональное состояние просто «измочаливают» родных и окружающих своим страхом. Медики чувствуют себя после такого неудачного исхода обессиленными. Но не потому, что не смогли оказать помощь в полном объёме и спасти пациента. Опустошённость и потерянность испытываешь оттого, что смерть здесь победила человека.

К слову сказать, точно такие же «побеждённые» страхом больные встречаются там, где все стены увешаны иконами, столы завалены религиозной литературой, везде сумеречно мерцают лампады, а больные вместо прописанных врачами лекарств пьют только святую воду, многие литры которой в разной таре можно увидеть повсюду в квартире.

А вот после смерти того священника до сих пор, как ни странно, во мне живёт чувство тихой радости. Там смерть не одержала победу. И когда я «прокручиваю» в памяти 2–3 подобных случая из моей практики, сам собой возникает вопрос: «Смерть, где твоё жало?» (кн. Осии 13,14 ).

Петр Гурьянов

Пошел это я в поликлинику за справкой на оружие (я охотник). Нужно среди прочего пройти психиатра. Захожу в кабинет, вижу: бабуля лет семидесяти пяти, эдакий божий одуванчик в белом чепце набекрень. Я уж и забыл когда в последний раз в поликлинике доктора в чепчике видел, но не суть.
- Садитесь - бубнит бабуля, строча чего-то на бумагах. Сажусь. Кладу на стол "бегунок". Сижу. Молчим. (Пишет же человек). Я тихонечко резинку жую (Покурил только что, ну и чтоб запаха меньше...). Бабуля не отрываясь от бумаг спрашивает:
- А Вы знаете, что жевать "жевачку" в присутствии женщины неприлично?
Я извиняюсь, бормочу что-то про курение и желание уменьшить запах, вынимаю резинку и запихиваю в сигаретную пачку.
Бабуля так же, не глядя на меня, не отрываясь от бумаг берет мой бегунок, чего-то пишет и комментирует:
- Легко поддается чужому влиянию.
Я, слегка охреневший:
- Позвольте, но Вы же сами сказали!...
Бабуля (ес-но не поднимая головы и продолжая писать):
- Склонен к агрессии.
У меня дыхание в зобу от возмущение сперло, но внутренний голос гундит: "молчи, дурак!". А он (голос) не дурак. Сидим. Молчим. 3 минуты. 5 минут. Бабуля так же, не отрывая взгляда от бумаг:
- Легко впадает в депрессию.
Я начинаю соображать, что мне сейчас не то что справку не получить, вообще заберут с мигалками, затыкаюсь и решаю молчать хоть камни с неба.
Сидим. Молчим. 3 минуты. 5 минут. Где-то минут через десять бабуля наконец поднимает голову и хитро-шкодливым взглядом старухи Шапокляк окинув меня выдает:
- Ладно, иди уж, охотник.

Лана Светина