О, Элиза моя, чистейшее создание души моей, ты, что навеки утрачена для сего бренного мира, и чьи глаза, как мне чудилось, теперь смотрят на меня из самой бездны звездного пространства… Ты, быть может, была бы рада даже такому уединенному местечку, где, быть может, могло бы развернуться последнее свидание наше, ибо для твоего невинного сердца и в увядании находилось бы своеобразное, горькое величие. Но ныне тот траур, что, казалось, уже безо всякой жалости к страдальцу, незримым, удушающим полотном витал в свинцовых облаках, что видны были пред глазами, также невероятно беспощаден был ко всем, и до самого головокружения уготован напоминать о безвозвратной утрате, о каждом вдохе скорби, что застревает в легких, не давая им расправиться. Воздух здесь был тяжел, пропитан запахом старой, въевшейся пыли, едкой металлической ржавчины и невысказанного, всепоглощающего отчаяния…

Поистине, существует некое негласное, древнее правило, что управляет человеческим рассудком, когда хрупкое существо человеческое, столь тщеславное в своей мнимой рассудочности, сталкивается с чем-то необъяснимым, чудовищно неясным, что не поддается обыденному осмыслению. В такие моменты свойственно его уму тотчас же, в приступе панического ужаса, начать беспощадно искажать действительность, простирающуюся пред ним. От сего тело его, подобно марионетке, которой управляет незримый кукловод, принимается вести себя так, как привыкли мы, обыватели, наблюдать в мрачных картинах художников, где душевнобольной, корчась, словно от невыносимой боли, порожденной демонами его собственного разума, отчаянно бьется и пытается вырваться из стальных объятий докторов, чьи иглы уже впиваются в его трепещущую вену, вкалывая проклятый успокаивающий эликсир забвения. Однако сие, увы, лишь привычная нам, здравомыслящим, но столь наивным людям, картина, созданная для нашего утешения. Ибо в некоторых, поистине ужасающих случаях действительность, о, горе! — совсем не совпадает с этой благостной, успокаивающей иллюзией. Безумие сие бывает настолько коварно, настолько тонко и жестоко, что забирает к себе рассудок несчастного человека неспешно, с той чудовищной, запредельной медлительностью, что лишь Вечность-мать, в своем безжалостном равнодушии, позволит, растягивая агонию на долгие, мучительные годы. В таком стечении ужасающих обстоятельств, мучения несчастного не знают границ, ибо терзают его душу с такой лютой, невыносимой силой, что по сравнению с ними даже самые кровопролитные войны минувших эпох кажутся невинными, детскими забавами, а крики умирающих – лишь безмятежным шепотом, уносимым ветром забвения.

Звезды, те бесчисленные, далекие светила, что испокон веков считались вечными, ныне, словно живые существа, объятые предчувствием неминуемой гибели, минута за минутою гасли, их мигающий свет угасал, не желая более противостоять той неумолимой, всепоглощающей угрозе, что веяла вокруг, холодной дланью размахивая своей незримой косой, словно сама Смерть, явившаяся из глубин космоса. О, Элиза! Призрак моей утраченной любви! Ежели бы ты только знала, сколь остро ощущаю я нынче на себе твой незримый, но всепроникающий взор, словно дыхание холодной пустоты! Знаю, среди сих увядающих, умирающих звезд тебе, бесплотному духу, гораздо проще разглядеть мой изъеденный утомлением и безумием облик, что стремительно превращается в тень. Ты видишь, как даже отражение скорби, что некогда пылало в глубинах моих глаз, стремительно пропадает, ибо его поглощает тот мрак, в коий я, сам того не ведая, погружаюсь с каждым часом, исследуя сии проклятые, неведомые просторы. Имею ли я право помыслить о том, что чувствуешь ты сейчас, взирая на меня из своей безымянной могилы или же из холодных чертогов иного измерения, на сие мое падение?

И в этом вихре страданий и галлюцинаций, первобытный, всепоглощающий страх смешивался с нездоровым, извращенным восторгом, предвкушением открытия, которое могло бы не просто перевернуть, но сокрушить все представления человечества о вселенной и о собственном жалком, ничтожном месте в ней, низведя его до праха.
Но старое оборудование хоть и было верным слугой давно минувших лет, уже явно не справлялось. Оно, сие творение ограниченного человеческого гения, было создано для фиксации известного, для осмысления понятного, для взирания на привычные, предсказуемые циклы светил. Но не для проникновения в неизведанное, не для улавливания тех первобытных, отвратительных вибраций, того, что едва ли существовало в привычном, трехмерном измерении, что не могло быть ни измерено, ни осознано, ни даже помыслено. Сердце мое, что ранее трепетало от чистого, незамутненного научного рвения, теперь колотилось в груди, словно плененная птица, снедаемое безудержным, лихорадочным желанием увидеть больше, постичь глубже, заглянуть за грань дозволенного, в бездну, из которой не возвращаются.