Перо скрипит, выводя слова на пожелтевший пергамент, слова, кои, боюсь, заставят кровь стынуть в жилах читателя, когда он, быть может, после моей кончины, обнаружит сии затхлые записи. Я и сам утратил счет годам, что утекают здесь, в этой каменной гробнице, подобно темной воде под мостом проклятых. Время скользит мимо, словно тень летучей мыши в лунном свете, и странно было бы полагать, что столь продолжительное пребывание здесь не наложило свой отпечаток на мою душу, ведь юностью я давно не отмечен.
Нет, я не молю о сочувствии тех, кто осмелится взглянуть в бездну, что разверзнется на этих истлевших листах. Ибо как может разум здравый вместить то, что творится в уме, пораженном тлетворным ядом безумия? Сколько веков прошло с тех пор, как я затворился в этом кабинете, этой обители, воздвигнутой из холодного камня и бетона, этом милосердном склепе?
Несмотря на царящий здесь вечный полумрак, я зорко вижу высокие, словно своды пещер, потолки, укутанные паутиной и пылью, когда сижу, словно распятый, на своем деревянном стуле, окруженный горами исписанной бумаги. Воздух… если сию густую, вязкую субстанцию, что заполняет сей ментальный объем, можно вообще именовать воздухом, – воздух стар, как сам Харон, и отягощен запахом тления, благовоний, чьи обугленные останки дремлют в подсвечниках на широком окне, забранном решеткой. Запах этот въелся в кости, словно предчувствие чего-то иного.
Мое имя? Ох, как нелюбезно с моей стороны не представиться сразу! Впрочем, к чему оно? Ибо что есть имя, если не лишь звук, мимолетное эхо, изданное бренным голосом собрата моего? Лишь тень, ускользающая в сумраке... Нет, вам достаточно знать, что я – свидетель, узник, и летописец той тьмы, что наступает изнутри. Ибо тьма эта уже не в силах сдерживать себя в рамках моего естества, и стремиться пролиться сквозь эти строки в ваш мир...