Forwarded from гранд/канал
У Паши Пепперштейна есть рассказ «Состязание факиров», напечатанный еще в первом «Носороге» и недавно переизданный в сборнике малой прозы. Действие происходит в Венеции далекого будущего, и выглядит эта Венеция так: «К годам его зрелости Лагуна пересохла, венецианские острова превратились в холмы, покрытые полуразрушенными древними дворцами или их руинами, густо заселенными всяческим сбродом. Впрочем, дворцы сохранились неплохо, на крышах жгли костры, мутанты тесными рядами сидели на мраморных балконах, меланхолически положив на парапеты свои лица, то огромные, как морды слонов, то крошечные, как кулачки человеческих эмбрионов, из черных оконных провалов гроздьями свисала визгливая мелюзга, голая и грязная, и все они жадно всматривались в гигантскую ступенчатую воронку, которая осталась на месте пересохшей Лагуны. На дне этой воронки раскинулся знаменитый венецианский базар: пестрое месиво всего, над коим постоянно висел едкий туман, сотканный из криков, мутного дыма жаровен, где жарились сотни разновидностей мерзостной снеди, запаха нечистот и благовоний, лая собак, стонов скота, резких, мучительных звуков базарной музыки, треска сотен костров». Визионерская Венеция будущего в пашином варианте не менее ирреальна, чем сущестовавший тысячелетие назад на месте привычной и доступной для нас картины город прошлого, описания которого мне попадались во всевозможных популярных исторических книгах. Вот, например, из Акройда: « Дома были, как правило, деревянные с камышовыми крышами <...> Горожане ездили верхом по главной улице, привязывали лошадей к большим старым деревьям, которые росли там, где теперь плодащь Сан-Марко. Плоские деревянные мосты без ступенек соединяли острова. По берегам каналов росли деревья. На окружающих островах раскинулись луга, где паслись стада крупного рогатого скота и овец». Тут более всего удивляет, конечно, наличие обильной флоры и лошадей как средств передвижения; но едва ли оказаться в центре пересохшей лагуны печальнее, чем увидеть Венецию, лишенную резного камня.
(но оба образа — теперь удел сновидений и грез)
(но оба образа — теперь удел сновидений и грез)
Лучшая работа на космоскоу и демонтаж стендов при помощи рабочей бригады
То есть, вот это вот все - кощунство, а как меня там чуть не хотели свинтить и забанили пожизненно за Ролана Барта в сумке, то это ок
Forwarded from Методичка
На выходных Фейсбук гудел из-за организованного в Российской государственной библиотеке (Ленинке) банкета на 500 человек, который сопровождался фотосессией моделей в читальном зале. В одном из постов (автор – сотрудник Института российской истории РАН) описывался запредельный уровень кощунства: "Под памятником Ленину играл ансамбль, и пела эстрадные песни дочь Владимира и Сати Спиваковых".
Скрепы пошатнулись, едва выстояв.
Всё это, конечно, говорит о запредельном уровне ханжества в обществе. Кажется, даже в Средневековье сакрального было меньше, чем в современной России: пресловутая шипящая на всех бабуля в храме ближе, чем кажется.
Скрепы пошатнулись, едва выстояв.
Всё это, конечно, говорит о запредельном уровне ханжества в обществе. Кажется, даже в Средневековье сакрального было меньше, чем в современной России: пресловутая шипящая на всех бабуля в храме ближе, чем кажется.
Forwarded from Дохуя аналитики
Потенциальный тизер к выставке «Опыты нечеловеческого гостеприимства»
Проснулись, улыбнулись
https://coub.com/view/trjss
https://coub.com/view/trjss
Coub
ты сегодня такой пепперштейн
Forwarded from Чернозём и Звёзды
Некоторое время назад в сеть выложили отсканированные списки произведений "дегенеративного искусства". Должны признаться, что этот документ сам по себе производит довольно сильное, в том числе эстетическое, впечатление. Мы попросили концептуального художника Хаима Сокола попробовать разобраться с отношениями между музеем и архивом на примере недавней публикации. Ниже фрагмент текста "Произведение искусства после смерти — между архивом и музеем":
"Что происходит с объектами искусства, которые из Музея попадают в Архив? Каков статус тех произведений, которые были уничтожены, но остались в виде записи? Становятся ли они документами или продолжают быть объектами? Поскольку, как мы выяснили, единичность документа-объекта и связанная с ней эстетическая, институциональная и рыночная ценность коренятся в его индексальности, а не в физических свойствах, то, возможно, рано списывать исчезнувшие произведения с баланса музеев. Можно сказать, следуя канонам классического американского концептуализма, что запись об объекте равна объекту. В этом смысле произведения, уничтоженные нацистами, но сохранившиеся в форме записи, становятся идеальными образцами концептуального искусства.
С другой стороны, здесь мы имеем дело с негативной индексальностью. То есть знак указывает на отсутствие референта. Казалось бы, перед нами пример радикальной нехватки, которая, как было сказано выше, лежит в основе любого архива. Означает ли это, что перед нами идеальный Архив? Идеальный не в смысле полноты, а напротив, в смысле предельной нехватки, при которой единственным референтом индексального знака становится отсутствие референта. И если здесь применимо правило из математики о невозможности деления на ноль, то перед нами знак, указывающий на самого себя. Он уже не просто след какой-то реальности, он уже и есть единственное проявление той самой реальности. Иными словами, мы имеем дело уже не с радикальной нехваткой, а с особого рода излишком, при котором некая исчезнувшая действительность продолжает существовать вопреки всему в форме документа. Одновременно мы не знаем либо имеем весьма приблизительное представление о том, как выглядел изначальный объект. Каждый зритель должен придумать его заново, вспомнить, как бы дополнить до существующего. Другими словами, зритель должен «активировать» в себе все человеческое — память, воображение, чувство юмора, интеллект и т. д., чтобы воссоздать объект, чтобы сделать невидимое зримым".
Текст целиком здесь — http://redmuseum.church/haim-sokol-mezhdu-arhivom-i-museem
"Что происходит с объектами искусства, которые из Музея попадают в Архив? Каков статус тех произведений, которые были уничтожены, но остались в виде записи? Становятся ли они документами или продолжают быть объектами? Поскольку, как мы выяснили, единичность документа-объекта и связанная с ней эстетическая, институциональная и рыночная ценность коренятся в его индексальности, а не в физических свойствах, то, возможно, рано списывать исчезнувшие произведения с баланса музеев. Можно сказать, следуя канонам классического американского концептуализма, что запись об объекте равна объекту. В этом смысле произведения, уничтоженные нацистами, но сохранившиеся в форме записи, становятся идеальными образцами концептуального искусства.
С другой стороны, здесь мы имеем дело с негативной индексальностью. То есть знак указывает на отсутствие референта. Казалось бы, перед нами пример радикальной нехватки, которая, как было сказано выше, лежит в основе любого архива. Означает ли это, что перед нами идеальный Архив? Идеальный не в смысле полноты, а напротив, в смысле предельной нехватки, при которой единственным референтом индексального знака становится отсутствие референта. И если здесь применимо правило из математики о невозможности деления на ноль, то перед нами знак, указывающий на самого себя. Он уже не просто след какой-то реальности, он уже и есть единственное проявление той самой реальности. Иными словами, мы имеем дело уже не с радикальной нехваткой, а с особого рода излишком, при котором некая исчезнувшая действительность продолжает существовать вопреки всему в форме документа. Одновременно мы не знаем либо имеем весьма приблизительное представление о том, как выглядел изначальный объект. Каждый зритель должен придумать его заново, вспомнить, как бы дополнить до существующего. Другими словами, зритель должен «активировать» в себе все человеческое — память, воображение, чувство юмора, интеллект и т. д., чтобы воссоздать объект, чтобы сделать невидимое зримым".
Текст целиком здесь — http://redmuseum.church/haim-sokol-mezhdu-arhivom-i-museem